С Верой Игнатьевной на ножах, верней на шпильках; она видит во мне всяческие недостатки, подозревает, что я порчу ее дружеские отношения с Зинаидой, полагает, что я ее, т. е. Веру Игнатьевну, терпеть не могу и т. п., – и конечно, ошибается. В сущности, она думает обо мне столько же, сколько и о китайском богдыхане.
Заканчивая разговор о Вере Гедройц, остается отметить один замечательный факт. По-видимому, ее женские чары были столь велики, что в какой-то момент и Андреев почувствовал себя всерьез в нее влюбленным.
Интересно было бы знать, какое в действительности чувство испытываю я к Вере Игнатьевне. Первое время я вполне искренне думал, что прошло мое увлечение ею – дело давно прошедших дней – и не оставило во мне никакого следа, а теперь так же искренне думаю, что если б Вера Игнатьевна захотела, я давно был бы у ее ног. К счастью, или к несчастью, но знаю, она не хочет и никогда не захочет.
К счастью или к несчастью, но Вера Гедройц, которая в будущем покорит сердце самого Николая Гумилева, не знала, что к ее подруге приехал будущий знаменитый писатель.
Не лучшим образом складывались и его отношения с людьми из нового окружения Зинаиды. И это тоже имело под собой, увы, обидное для него объяснение.
В провинции Андреев был
На квартире Гедройц собирались юноши политически образованные, с твердыми взглядами на будущее России, которое они видели, конечно же, революционным. Андреев похвастаться этим не мог. Разумеется, как большинство провинциальных гимназистов, он был “либералом”, поругивал Церковь, увлекался Писаревым и Толстым, ненавидел полицейских и проч. Но этого было мало для будущих эсеров, эсдеков и кадетов, какими станут эти молодые люди, когда создадут свои политические партии.
Это была не ущербность, а качество его натуры. Недаром его любимым природным явлением был
Познакомился, наконец, с кружком… Впечатлений получил от него много – остановлюсь из них на двух: это было что-то вроде страха. В этих бородатых, сильно фанатичных, нетерпимых людях я увидел что-то особенное, какую-то скрытую великую силу. Я одно мгновение почувствовал себя так, как должен чувствовать себя человек, попавший в клетку хищных зверей, – хотя какой там хищный зверь этот сплошно добродушный О. или вечный младенец Р. И силы-то у них нет, да и будет она не против же меня обращена, а вместе с тем я струсил.
Вторым, наиболее резким впечатлением было сознание, яркое сознание своей беспочвенности. Все они чему-то верят, к чему-то стремятся, цель какую-то видят – один я без веры, без стремлений, без цели. Я не знаю даже, как мне говорить, за что стоять и против чего ратовать. Без догмата! Да, мне смешна всякая вера, всякое увлечение, и приходится верить или делать вид, что веришь, чтобы не остаться одному, чтоб тебя мог понять хоть один живой человек.
