Считается, что переезд всей многочисленной семьи Андреевых из Орла в Москву мотивировался заботой о Леониде, которого нужно было спасать от пьянства.
Примерно так объясняла это семейное решение Анастасия Николаевна в беседе с Василием Брусяниным.
Однако сестра писателя Римма утверждает, что решение о продаже орловского дома и переезде семьи в Москву принадлежало не матери, а Леониду. При этом он, разумеется, понимал, что все финансовые расходы на содержание матери, братьев и сестер лягут на него и отчасти на второго по старшинству брата Всеволода.
Едва ли не более веской причиной для переезда была абсолютная непрактичность Анастасии Николаевны. После смерти мужа она не только не могла управляться с домом в Орле, но и попадала в весьма опасные ситуации, из которых ее саму нужно было срочно выручать.
Незадолго до переезда произошла история, которую Софья Панова считает “курьезной”: “Он в это время переходил на 3-й курс. Леонид был в Москве, а мать еще жила тогда в Орле. Дело было перед Пасхой. В доме Андреевых жили постояльцы, и к одному из них приехали из-за границы эмигранты. Мать Леонида, как хозяйка дома, должна была сообщить в полицию, но она не сообщила; явились с обыском, всё перерыли, и мать Л.Н. была арестована. При допросе необычайно много путала, признавала своими знакомыми лиц, которых никогда не видала и которые никогда даже не бывали в Орле, но которые ей казались по виду симпатичными. Ее переслали в Москву, потом в Петербург. От Леонида это скрывали, так как у него были экзамены”.
На самом деле все было очень и очень серьезно! Римма Андреева вспоминала, что после отъезда Леонида из Орла мать сдавала флигель и несколько комнат в доме случайным жильцам…
“Одна из жиличек – политическая – «занималась за стол» с сестрой Зиной. Частенько к нам приходил околоточный. И вот какой разговор произошел у него с матерью при первом его визите. «Имейте в виду, г-жа Андреева, что в вашем доме живет поднадзорная», – строго заявил представитель власти. – «Ну и слава Богу!» – наивно отвечала мать, далекая от всякой политики. – «Так ведь она политическая!» – «Ну и очень хорошо! Я очень рада!» – не понимала мать. Приходя впоследствии, околоточный спрашивал: «Ну что, живет у вас такая-то?» – «Как же, как же! Живет! Такая милая, хорошая! Но вот чудачка – ничего кроме каши не ест, говорит, что в тюрьме привыкла»”.
Эта “чудачка” сообщила товарищам в Петербург, что, если кого-то из них вышлют из столицы, пусть едут в Орел к “мадам Андреевой” – “она очень милый и отзывчивый человек”. Они и не преминули этим воспользоваться. В результате в ночь на 22 апреля 1894 года к Андреевым явились тридцать городовых с офицерами, окружили дом и сад, произвели обыск и арестовали новых постояльцев вместе с барышней. Анастасию Николаевну попросили пройти в участок для составления протокола. “Мы были в полной уверенности, – пишет Римма Андреева, – что она скоро придет назад. Так думала и сама мать”.
Но она не пришла.
В течение нескольких недель Анастасия Николаевна побывала в московских и петербургских тюрьмах, от Таганки до Петропавловки. Это тщательно скрывалось от Леонида, которому посылались письма якобы от матери, подделываясь под ее стиль: “Милый мой Катуша, не беспокойся, что я не пишу, – обварила себе руку”. А братья и сестры в своих письмах подтверждали этот “факт”, объясняя им то, что письма написаны почерком Риммы.
Наконец орловский знакомый в Москве сообщил ему правду. Андреев сначала не поверил, настолько невероятным ему показался арест пожилой полуграмотной женщины по политическому обвинению. Он отправил запрос в Орел и, получив подтверждение, бросился хлопотать о матери, которая находилась уже в Петербурге. Ее освободили 12 мая и отправили в Орел под “особый надзор полиции”. Леонид со студентами встречал ее на Николаевском вокзале, откуда до Курского вокзала студенты несли ее с песнями на руках.
Трудно представить себе состояние Анастасии Николаевны, впервые оказавшейся в тюрьме и не понимавшей причины, по которой ее посадили. Возвратившись, она рассказывала, что в московской тюрьме сидела в полуподвальном помещении и видела в окне только ноги прохожих. При каждой паре проходивших ног она думала: “Вот, вот, мой Коточка идет!”
В Петербурге она заболела, и ее перевели в больницу, где она шила мешки. “Разве я мешки шила, – говорила она, – я сшивала свои слезы”.
Римма Андреева пишет:
“Вышла она из тюрьмы без копейки денег. Не зная совершенно города, не имея в нем знакомых, она впала в отчаяние. Она остановилась на Троицком мосту, не зная, что предпринять дальше, – и принялась плакать.
К ней подошел какой-то человек, стал расспрашивать о причине ее горя, но она так плакала, что не могла ничего рассказать. Тогда он повел ее в трактир, и здесь подробно, ничего не скрывая, она рассказала ему, что с ней случилось, не позабывала упомянуть о «Коточке», который находится в данное время в Москве и ничего о ней не знает. Незнакомец посоветовал ей вернуться вновь в тюрьму и попросить, чтобы ее отправили в Орел или хотя бы в Москву.
