Она также вспоминала, что в землячестве Андреев числился среди
Пьянство и хоровое пенье в номерах Фальц-Фейна выплескивались на улицы Москвы. И здесь, по воспоминаниям Ольгина, без политики не обходилось. Причем заводилой был именно Леонид: “И вот когда следовали по Тверской, то Леонид обязательно останавливался под фонарем на площади против дома генерал-губернатора и произносил речь, громя великого князя[23]… Тут сбегались саженные городовые, как на подбор гиганты-силачи, и начинался у нас с ними бой жестокий, ибо они забирали Леонида в участок Тверской, а мы отбивали его. Победителями, конечно, оказывались городовые…”
Литературным памятником фальцфейновского периода стала пьеса Андреева “Дни нашей жизни”. Он не придавал ей большого значения, но она была востребована в театрах до революции. В этой пьесе студенты много пьют и поют. В том числе популярный студенческий романс Андрея Сребрянского:
Сюжет пьесы был взят из реальной жизни. Студент Глуховцев влюблен в девушку Ольгу Николаевну, или Оль-Оль, но узнает, что ее мать торгует ее телом, сама приводя на их квартиру клиентов. Студент вступает в драку с одним из них, провинциальным офицером, приехавшим развлекаться в Москву. В итоге они пьют мировую и поют романс Сребрянского, а девушка с матерью уходят.
В жизни, как вспоминала родственница Андреева Софья Панова, было не совсем так. Студент избил мать этой девушки, и дело закончилось мировым судом. Происходило все это в доме Фальц-Фейна, где кроме студентов квартировали другие жильцы.
Но интересно, что брат Андреева Павел рассказывал это еще иначе, как будто это случилось с самим Леонидом:
В комнате, которую мы сдавали, поселилась какая-то мамаша с дочкой; как потом выяснилось, эта мамаша торговала ею, почему у них часто бывали гости. Леонид изредка гулял с той девушкой по бульвару во время музыки, и у них были самые дружественные отношения, хотя, быть может, и была здесь замешана некоторая влюбленность. Однажды в гостях у них был офицер. Пригласили Леонида. Не знаю, что у них там произошло, но только спор все разгорался, пока, наконец, не перешел в шум и ругань. А когда мы, то есть мать, я и старшая сестра, уже на отчаянные крики “мамаши” и девушки вбежали в комнату, то увидели следующую картину. Леонид и офицер, оба пьяные, стоят друг против друга. У Леонида в руках стул, которым он и замахивается на него, затем бросает. Офицер отскакивает, быстро выхватывает из ножен шашку и плашмя ударяет ею Леонида по виску. Леонид падает, офицер набрасывается на него и снова заносит шашку. В это время я с матерью бросаемся на него, выхватываем шашку, и сестра с яростью и плачем тащит его от Леонида. На крики сбегаются соседи, которые выпроваживают офицера и связывают, по просьбе матери, Леонида, готового уже снова вступить в драку.
В Москве Андреев снова начинает носить красную рубашку. Именно в ней он потом будет изображен на известном портрете работы Ильи Репина. Как верно пишет Наталья Скороход, эта красная рубашка – такой же отличительный знак молодого Андреева, как желтая кофта Владимира Маяковского. Однако неверно думать, что в обоих случаях это был исключительно прием эпатажа. Маяковский надевал желтую кофту, сшитую мамой, просто по бедности их семьи. А для Андреева красная рубашка была данью его орловскому происхождению. Такую же рубашку он носил в Орле, а еще раньше такую же носил его отец. Едва ли Андреев щеголял в ней в Петербурге, где она уж точно являлась бы признаком эпатажа.
Другое дело Москва!
