И это не какая-то мифическая женщина, которую она не знает. Вот она, перед глазами! Портрет Антоновой висит в рекламной витрине фотоателье на Арбате – полюбуйтесь, какая красотка!
Все это время Шурочка продолжает его любить и строить в своей голове планы замужества. Какие-то они обсуждают вместе, что для Андреева, возможно, было одним из “запасных” вариантов, но для нее было очень серьезно!
Шурочка воспитывалась в нравственной семье. Мысли стать одной из любовниц Андреева у нее быть не могло. Была ли у него мысль просто ее соблазнить? Была. Он откровенно признается в этом в дневнике и пишет, что “был даже уверен, что это возможно”.
Эротическое начало играло существенную роль в его отношении к Шурочке. Во всяком случае, о ее
Страшную власть надо мной имеет ее тело, такую власть, какой мне раньше над собой испытывать не приходилось… Я люблю фигуру, походку А.М., ее руки, цвет ее тела, ее волосы, ее ноги. В этом смысле нет и не было на свете более желанной для меня женщины, чем она… Могу сказать, что дожив до 27 лет, я впервые узнаю любовь с этой стороны и скажу, что она не менее страшна, властна и непреоборима, чем любовь на почве чисто духовной. В этом отношении я опять-таки нахожусь под влиянием непонятных законов любви, так как знаю массу девушек, в физическом отношении превосходящих А.М. Это такая любовь к телу, из-за которой можно убить себя.
Воспитанный сначала в патриархальной семье, руководимой сильным и властным отцом, затем избалованный обожанием матери, Андреев не видел будущую жену иначе как женщиной, всецело ему подчиненной.
Только понимая это, можно оценить его письмо Шурочке от 2 июня 1898 года, где он эгоистически настаивает на “неравенстве” в любви.
…для меня нет равенства в любви, и одна личность должна быть поглощена другой. Девизом этой личности должны быть известные слова: “Твой Бог – мой Бог!”… Скажу прямо и откровенно – такой личностью должна стать женщина, которую я люблю… от этой женщины я жду самоотречения, жду безграничной, готовой на всякую жертву любви. Всюду за мной: в могилу, в тюрьму, в сумасшедший дом.
Это письмо оскорбило Шурочку. Но в этом возрасте девочки быстро взрослеют. Письмо читала не уже пятнадцатилетняя Шурочка, по уши в него влюбленная, а семнадцатилетняя девушка, которая за два года знакомства с ним имела возможность к нему приглядеться и его правильно оценить. В дневнике она пишет:
Письмо Леониду готово. Он сидит у нас. Остается улучить минуту и отдать ему. Но… у меня является нерешительность. Отдавать или нет? Ведь я говорю, что не люблю его, а вместе с тем есть у меня что-то, что можно назвать любовью. Ах, я не знаю, люблю ли его?
Все равно письмо я должна ему отдать. Есть два исхода: кончить сейчас же или отдаться ему, сделаться его рабой. Нет, лучше кончить.
Отдала.
Пусть будет что будет.
Есть что-то символическое в том, что, когда Андреев первый раз объяснялся ей в любви, Шурочка стояла у фортепьяно и пролистывала ноты “Евгения Онегина”. Теперь в ее письме звучали нотки повзрослевшей пушкинской героини. Она показала Андрееву, что черт связался уже не с младенцем.
