Бываю часто у Добровых, вижусь и милуюсь с Шурочкой, – но не чувствую потребности говорить об этом в дневнике. Все это – не то.
Преуспеваю в области литературной, поскольку имеют что-либо общее мои отчеты с литературой (речь о судебных хрониках. –
Дальше – самое главное:
Нужно сейчас писать пасхальный рассказ для “Курьера”, – воображаю, что это за гадость выйдет.
Это был “Баргамот и Гараська”. До этого почти три месяца Андреев не пил. “Последняя рюмка проглочена мною 3-го января”. Причин столь длительного воздержания было две: необходимость ежедневно писать в газету и Шурочка. Она уже дала ему понять, что она и пьянство – “две вещи несовместные”. Здесь одно помогало другому. Работа в газете отвлекала от грустных мыслей о Шурочке, которая все еще колебалась в своих чувствах к нему, а мысли о Шурочке и короткие встречи с ней – от непосильного газетного труда.
В начале рассказа Андреев мысленно и душой возвращается во времена своего детства и отрочества – в Орел, в любимую Пушкарскую слободу. В фигуре первого главного персонажа “городового бляха № 20” Ивана Акиндыча Бергамотова по кличке Баргамот[27] было что-то от отца Леонида – сильного, уверенного в себе мужчины, некоронованного короля Пушкарской слободы. Как и Баргамот, отец любил сначала наблюдать за коллективными драками пушкарей, а потом разнимать их.
А самое главное – Баргамот обладал непомерной силищей, сила же на Пушкарной улице была всё. Населенная сапожниками, пенькотрепальщиками, кустарями-портными и иных свободных профессий представителями, обладая двумя кабаками, воскресеньями и понедельниками, все свои часы досуга Пушкарная посвящала гомерической драке, в которой принимали непосредственное участие жены, растрепанные, простоволосые, растаскивавшие мужей, и маленькие ребятишки, с восторгом взиравшие на отвагу тятек. Вся эта буйная волна пьяных пушкарей, как о каменный оплот, разбивалась о непоколебимого Баргамота, забиравшего методически в свои мощные длани пару наиболее отчаянных крикунов и самолично доставлявшего их “за клин”. Крикуны покорно вручали свою судьбу в руки Баргамота, протестуя лишь для порядка.
Интересно, что Андреев, который в письме Дмитриевой из Петербурга отчаянно ругал полициейских, орловского городового описывает с нескрываемой симпатией. Его сила, прямодушие, непоколебимость перед разбушевавшейся толпой явно импонируют писателю.
И даже то, что Баргамот выполняет функцию “держиморды”, показано в позитивном ключе. Кто еще, кроме него, положит конец мордобитию? “Демократия” тут бессильна. Сами пушкари это понимают, потому и отдаются в его руки безропотно.
Можно сказать, что с рассказом Андреева в русской литературе впервые появился хороший полицейский.
