Дьякон блаженно умолк, и в наступившей тишине короткое и прерывистое дыхание Лаврентия Петровича напоминало гневное сопение паровика, удерживаемого на запасном пути. И еще не рассеялась перед глазами дьякона вызванная им картина близкого счастья, когда в ухо его вошли непонятные и ужасные слова. Ужас был в одном их звуке; ужас был в грубом и злобном голосе, одно за одним ронявшем бессмысленные, жестокие слова:
– На Ваганьково кладбище пойдешь, – вот куда!
– Что ты говоришь, отец? – не понимал дьякон.
– На Ваганьково, на Ваганьково, говорю, пора, – ответил Лаврентий Петрович. Он повернулся лицом к о. дьякону и даже голову спустил с подушки, чтобы ни одно слово не миновало того, в кого оно было направлено. – А то в анатомический тебя сволокут и так там тебя взрежут, – за милую душу!
Лаврентий Петрович рассмеялся.
Что ж, рано или поздно “тело” сообщает “душе”, что срок ее земной жизни подходит к концу. Дьякона это не пугает, но все-таки расстраивает.
– Ты на меня не сердись, что я тебе давеча сказал, – попросил Лаврентий Петрович. – Глупо, брат, сердиться.
– Да я не сержусь. Чего я буду сердиться? Разве это ты смерть накликал? Сама приходит… – И отец дьякон вздохнул высоким, все подымающимся звуком.
– Чего же ты плачешь? – все так же медленно и недоуменно спрашивал Лаврентий Петрович.
Жалость к о. дьякону начала проходить и сменялась мучительным недоумением. Он вопросительно переводил глазами с темного дьяконова лица на его седенькую бороденку, чувствовал под рукою бессильное трепыхание худенького тельца и недоумевал.
– Чего же ты ревешь? – настойчиво спрашивал он.
Отец дьякон схватил руками лицо и, раскачивая головой, произнес высоким, поющим голосом:
– Ах, отец, отец! Солнышка жалко. Кабы ты знал… как оно у нас… в Тамбовской губернии, светит. За ми… за милую душу!
И только студент с девушкой по-настоящему счастливы. Можно не сомневаться: работая над рассказом, Андреев не раз представлял себе свою будущую с Шурочкой жизнь. Он был уверен, и не ошибался в этом, что это станет началом его новой, счастливой жизни, но, конечно, не предполагал, что эта новая, счастливая жизнь окажется такой короткой.
Остается добавить, что “Жили-были” высоко оценили Горький и Толстой. “«Жили-были» – прекрасно!” – писал Горький Андрееву в начале марта 1901 года, прочитав рассказ еще в рукописи. Толстой отозвался о рассказе в письме Андрееву в декабре 1901 года, находясь в Гаспре (Крым), где сам тяжело болел и находился на пороге смерти. Тем не менее, получив от Андреева по почте первый сборник его рассказов, вышедший в “Знании”, он немедленно на него откликнулся: “Я уже прежде присылки прочел почти все рассказы, из которых многие очень понравились мне. Больше всех мне понравился рассказ «Жили-были»…”
На Рижском взморье, на Балтике, в дачном местечке Карлсбад[34] Андреев провел весь июль и начало августа 1901 года. Кроме фельетонов о дачной жизни он почти ежедневно писал трогательные письма Шурочке, опубликованные его сыном Вадимом Андреевым в 1968 году в ленинградском журнале “Звезда”. В предисловии к публикации он пишет:
