Одинокое сердце. Бьется, болит, любит. Сейчас ночь. Все спят. Спит, конечно, и она. И так далеко от людей, как будто уже похоронили меня. Слава. Холодно со славой…
Что же ему нужно?
Любящая женщина необходима. Любящая, хорошая, умная. И вернее всего, что я не найду ее – потому что некогда искать, потому что высоки мои требования и потому что я больной человек…
Его ночные бессонницы уже связаны не только с газетной работой. Это какое-то новое
Страшный шум в ушах, но пусть, это бывало раньше. Но вот новое: страх постели, страх сна, страх себя – страх всего. Вот передо мною пузырек хлоралгидрату[32]. Если его выпить сразу?!
В декабре 1900 года, накануне вступления в ХХ век, он не видит в будущем ничего светлого.
Квартира. Деньги. Общее – семьи – благосостояние. Только одно без перемены осталось – водка. И пусть будет так. Могу ли я бросить ее – мою первую чистую любовь, мою спасительницу от пошлости – мою смерть в жидком, горячем и даже приятном виде?
25 января 1901 года Андреев был вынужден лечь в клинику профессора Черинова.
Михаил Петрович Черинов (1838–1905) был известным терапевтом, профессором Московского университета. Происходил из дворян, но после смерти отца воспитывался в сиротском доме, а затем учился в гимназии на казенный счет. Во время учебы в Московском университете в начале шестидесятых годов отдал дань революционным настроениям. По окончании учебы стажировался в немецких клиниках, в том числе у знаменитого Германа Гельмгольца. Затем работал лаборантом и ординатором Г.А.Захарьина, который лечил одновременно Александра III и членов семьи Л.Н.Толстого.
Диагноз, который поставили Андрееву, –
Ашкенази так описывает нахождение Андреева в клинике:
Андреев лежал в большой, идеально чистой палате, в полной больничной амуниции – в белом халате и в туфлях. На черной дощечке над изголовьем его койки выведено было по латыни мелом: Neurasthenia.
– Зачем это? – спросил я. – Доктора боятся забыть?
– Нет, – ответил Андреев, – они боятся, чтобы я не забыл.
Ашкенази утверждает, что он “вышел из клиники обновленный, бодрый, завел себе велосипед и стал заниматься спортом. Но прошел месяц, и передо мной сидел тот же Андреев с неугасимою лампадою тоски в прекрасных глазах, со скорбно сжатыми устами”.
Московский приятель Андреева мог что-то перепутать или присочинить. Тем более что его воспоминания появились в “Вестнике литературы” только в 1920 году. Но есть непреложный факт. После выхода из клиники и уже будучи женатым, Андреев не раз обращался к врачам за вполне определенной помощью.
Существует свидетельство, выданное 12 февраля 1905 года его жене Александре Михайловне Андреевой “по личной ее просьбе” доктором Георгием Ивановичем Прибытковым. Документ с казенной печатью Конторы Университетских клиник и подписью Прибыткова был затребован в связи с тем, что в феврале 1905 года Андреев оказался в Таганской тюрьме за предоставление своей квартиры собранию членов РСДРП, таким образом ему инкриминировали участие в революции. Нужно было доказать, что человеку с больными нервами нельзя находиться в тюрьме.
Однако речь в документе шла об истории 1902 года.
