Толчком к написанию “Жизни Василия Фивейского”, напечатанной в первом “Сборнике товарищества «Знание»” за 1903 год (СПб., 1904), был разговор Андреева с Горьким в Арзамасе. Горький рассказал ему о рукописи священника Аполлова, отказавшегося от церковного сана под влиянием учения Толстого. Читать рукопись Андреев принципиально не стал (он часто так поступал, опасаясь, что “чужое” помешает выразить “свое”), но история попа-бунтаря настолько заинтересовала его, что он, вспоминал Горький, “наваливаясь на меня плечом, заглядывая в глаза мне расширенными зрачками темных глаз, говорил вполголоса:
– Я напишу о попе, увидишь! Это, брат, я хорошо напишу!
И, грозя пальцем кому-то, крепко потирая висок, улыбался:
– Завтра еду домой и – начинаю! Даже первая фраза есть: «Среди людей он был одинок, ибо соприкасался великой тайне…»”
Рассказ вызвал большой резонанс в критике. Особенно нападала на автора церковная печать, усмотревшая в рассказе апофеоз гордыни. Зато рассказ “Жизнь Василия Фивейского”, в отличие от многих вещей Андреева, был тепло принят в группе символистов, которые писали, что местами рассказ “возвышается до символа”.
Так, Вячеслав Иванов утверждал, что Андреев отходит от “полюса” Толстого и тяготеет к “полюсу” Достоевского. Высоко оценил рассказ и Валерий Брюсов.
Вторым после истории отца Аполлова источником рассказа являлась ветхозаветная книга Иова. Используя нынешнюю терминологию, “Жизнь Василия Фивейского” – “ремейк” книги Иова, ее “переделка” на современный автору лад. Отсюда стилизация под библейскую манеру, приподнятый тон рассказа и его многозначительность. “Жизнь Василия Фивейского” – символическое произведение, которое невозможно расшифровать буквально. Его надо принимать эмоционально – через общее настроение бунта, отчаяния и “космического пессимизма”.
Тем удивительнее, что Андреев пишет этот рассказ в самый счастливый период своей жизни, изображая в нем несчастную семью отца Василия с родившимся сыном-уродом, который становится проклятием для родителей. О семейном счастье он напишет “Жизнь Человека”, но и здесь финал будет трагическим. Что-то не позволяло Андрееву обрести в душе покой и гармонию.
Между тем тиражи его книг неуклонно растут, слава множится, а семья (жена, маленький сын, пожилая мать, братья и сестры) живет в полном материальном достатке.
Кажется, что еще нужно? Но когда все хорошо, почему бы не вообразить себя Иовом многострадальным?
Или все-таки в душе своей Андреев никогда не чувствовал себя счастливым?
Или он до такой степени разделял жизнь и творчество?
Или, обладая невероятной интуицией, предчувствовал надвигающуюся беду, о чем и написал в свадебном посвящении первой книги Шурочке Велигорской?
Оставим это одной из загадок его сложной личности.
Павел Андреев писал, что его брату “не знакомо было чувство покоя. Когда на него находили иногда минуты такого душевного покоя, спокойной ровной мысли, он не давал задерживаться такому состоянию и безжалостно гнал от себя. Не привыкший к Леониду человек, или медлительный, спокойный, уравновешенный в жизни, очень быстро утомлялся от него и с облегчением уходил в свою тихую пристань”.
В Андрееве парадоксальным образом соединялись
В этом плане большой интерес представляет его письмо Викентию Вересаеву:
