- Найдите из этих, - он указал на сопяще-храпящую кучу рукой, - барона Кредрона и приведите ко мне. И соберите на сход всех деревенских. Через несколько минут двое дружинников приволокли пьяного в умат барона со связанными за спиной руками, оказавшимся здоровенным детиной с бычьей шеей и черной густой бородой. Он ворочал налитыми кровью глазами и надувал щеки в тщетной попытке выругаться сквозь мешающий ему кляп. Народ уже вытащил из петли тело старосты и положил рядом с еще одним трупом, женщиной, чье горло было безжалостно перерезано. Крестьяне, еще не понявшие, что власть переменилась и не знающие, чего им еще ожидать, молча собирались в толпу. Тут и там виднелись, освобожденные из коровника старосты, местные мужики в разной степени побитости. Двое из них, не в силах стоять самостоятельно, опирались на плечи жен и детей. В глазах крестьян, еще не отошедших от ужасов последних дней, было выражение безысходности и какой-то покорности, происходящей от бессилия, что-то изменить.
- Полусотня! Строиться в две шеренги! – рев Карно был слышен на другом краю деревеньки.
Уж что-что, но разного рода построения дружиной были выучены назубок и вбиты в мозги на уровень рефлексов. Не прошло и двух минут, как десятки во главе своих десятников стояли в строю напротив толпы крестьян. И те, и другие притихли, не зная, чего ожидать. Карно прошелся вдоль строя, внимательно вглядываясь в своем большинстве безусые лица. Воевода прошелся до конца шеренги и подал команду:
- Равняйсь! Смирно! Вольно! – мощный густой бас сделал бы честь любому прапорщику времен столь памятной Ольту Советской Армии. – Всем молчать и слушать.
Карно подал знак Ольту, уже стоявшему рядом с бароном Кредроном. Тот сидел, опираясь спиной об колесо телеги, притащенной для снятия тела старосты с ворот. Ольт с трудом вытащил крепко забитый кляп.
- Быдло! Быдлища… Кха… Всех повешу, на ремни нарежу! Живых еще на ремни пущу! Кха… Суки! Ублюдки! Глаза повыкалываю! Вы еще узнаете барона Кредрона! Кха… На кол посажу! Мало я вас резал! – барону не хватало слов, чтобы выразить всю свою ненависть, он задыхался от желания высказать все и сразу. Ольт, несмотря на яростное сопротивление, затолкал кляп обратно и опять стало тихо. Карно опять пошел вдоль строя своей дружины, тыкая пальцем то в одного, то в другого.
- Ты сука, а ты ублюдок, знаешь, что такое ублюдок? Знаешь… А тебе выколют твои такие красивые голубые глаза, а тебе загонят в задницу кол и будешь медленно гнить на нем, пока не подохнешь. О, Свельт! А тебе, как десятнику, будет особая честь. Из твоей крепкой спины нарежут ремни. И всех вас повесят. Повесят за ваши славные крепкие шеи. Молчать! Что, щенки, расслабились, добрые стали? Пожалели этих уродов? Так мало того, что вас убьют, вот такое, - воевода показал на труп старосты, - сделают с твоим отцом, Кольт. А вот так обойдутся с твоей матерью, Серьга. Молчать! Я сказал! – Карно оборотился к деревенской толпе. – А не расскажете ли моим добрым воинам, кто и как над вами измывался?
- Да все они одним миром мазаны. – раздался из толпы неуверенный голос. И как прорвало. Заголосили бабы, заскрипели от сдерживаемой ярости зубами мужики. Крестьяне тыкали пальцами то в одного, то в другого пленника, перечисляя все их пакостные деяния. Карно подождал минут десять и поднял руку, призывая к вниманию:
- Значит нет среди них невиновных? Скажите честно, может хоть кто-то из повел себя по-человечески?
- Да нет среди них незамазанных. Все хоть в чем-то, да отметились.
- Ну что ж, вот вам они, перед деревней они провинились, перед вами им и ответ держать. Пусть каждый получит то, что заслужил. Они ваши, делайте с ними, что захотите. – и Карно повернулся к строю. – Всем стоять. И не рыпаться.
Толпа в нерешительности замерла. И тут из ее рядов шатающейся походкой вышла совсем еще молоденькая девушка. Крестьянский армяк, накинутый кем-то сердобольным, при ходьбе упал с ее плеч, открыв изорванное платье и окровавленные ноги, но она, не замечая этого добрела до Кредрона и даже не с криком, а с каким-то хрипом, вцепилась в его горло. Тот замычал, задергался, стараясь вырваться из скрюченных пальцев и даже умудрился пнуть девушку связанными ногами. Но та, упав навзничь на спину, медленно перевернулась на живот, и видно не в силах встать на ноги, опять поползла к нему, целеустремленно глядя безумными глазами на ненавистное горло. Это как будто послужила тем спусковым крючком, который бросил толпу крестьян на беспомощных пленников. С каким-то диким рычанием и нечленораздельными криками мужики, бабы и даже дети в буквальном смысле голыми руками рвали мучителей на части. Многие дружинники отворачивались от страшной картины, кто-то еле сдерживал приступы тошноты, а Карно спокойным голосом произнес:
- Теперь поняли, как надо довести народ, чтобы он вот так озверел?
