— Да мне неинтересно, что ты там пишешь, — отмахнулась Катрин, кладя руку ему на плечо и скользя пальцами вниз по рукаву рубашки. — Иди ко мне, — пробормотала она все тем же вкрадчивым тоном и придвинулась еще ближе, ведя губами по его щеке. Обняла и второй рукой, нащупав пуговицы жилета, и принялась их расстегивать. Дышала она при этом так прерывисто, словно пробежала по меньшей мере милю, не останавливаясь, и едва ли не рвала нитки, на которые эти пуговицы были пришиты. А затем потянула его за собой из кресла, взяв за руку и изящно повернувшись на мысках. Ее белый силуэт с рассыпанными по плечам кольцами темных волос будто мерцал в полумраке, завораживая — и в самом деле сирена, а не женщина, обольстительное и безжалостное порождение моря, — и мгновенно приковывая взгляд к линиям тела под тонкой тканью. Доски проскрипели вновь — жилет и шейный платок остались на полу двумя белыми пятнами, — Катрин откинулась на спину и подняла руки в опавших к локтям рукавах с кружевными манжетами, обняв его за плечи. Опустила ресницы, словно ее смущал внимательный, изучающий ее лицо взгляд, и подняла уголок губ в тонкой улыбке, когда Джеймс провел пальцами по ее щеке и откинул волосы с длинной шеи, волнами разметавшиеся по подушке. Темные ресницы затрепетали от прикосновения его пальцев к раскрывшимся в ответ губам, и Катрин попросила едва слышным голосом:
— Поцелуй меня.
Рука скользнула вниз, к прерывисто вздымающейся под тонкой тканью груди, и поцелуй вышел судорожным. Катрин запрокинула голову, выгибаясь навстречу его руке, вздохнула от прикосновения к животу и вздрогнула, почувствовав, как длинный подол заскользил вверх по ногам. Ухватилась рукой за изголовье кровати и зажмурилась, кусая губы, постанывая и выгибаясь вновь. Горячая, соленая, с каждым мгновением вздрагивающая всё сильнее. Задыхающаяся, всхлипывающая, стонущая прерывисто и почти отчаянно и мечущаяся по постели, пока у нее наконец не вырвался последний, протяжный и гортанный стон и она не обмякла, бессильно хватая ртом воздух. Вздрогнула вновь, когда он прижался щекой к ее обнаженному бедру, глядя на нее сквозь ресницы, и вздохнула глубоко и размеренно, восстанавливая сбившееся дыхание. Хотя, признаться, вид бурно вздымающейся груди под невесомой белой тканью нравился ему куда больше.
Шевельнулась Катрин, лишь когда сумела отдышаться. Приподнялась на локте, уронив на грудь пару длинных темных прядей, и протянула руку, цепко ухватив его за ворот рубашки.
— Иди ко мне.
Свечной огарок в стоящей на столе лампе оплавился вдвое к тому моменту, когда она наконец откинулась на подушку рядом с ним и спросила, облизнув губы:
— Сколько их было?
— М-м-м?
Говорить не хотелось. Ничего, пожалуй, не хотелось, кроме как лежать, слушая ленивый плеск волн за кормой, чувствуя тепло льнущего к нему тела и не думая ни о пиратах, ни о прочих… неприятностях, сопровождавших их едва ли не с самой первой встречи в доме губернатора.
— Женщин, — уточнила Катрин, перевернувшись на бок, и поднырнула ему под руку. — Кроме меня.
— Несколько.
— О, какая скрытность, — съехидничала она, пристраивая голову у него на груди. — И скольких из них ты любил?
— Двух.
— Расскажи, — попросила Катрин, блаженно жмурясь, словно кошка, от того, как он начал перебирать ее спутавшиеся волосы, мгновенно увязая пальцами в каштановых завитках. — Кем была первая?
— Моей кузиной. Мне было десять, ей — пятнадцать, она смотрела на всё сквозь веер и говорила, что я невоспитанный хам и грубиян, которому не место в приличном обществе, поскольку я никогда не повзрослею.
— Фу, как грубо, — притворно наморщила нос Катрин, наверняка в красках представив себе молоденькую высокомерную девицу с презрительно поджатыми губами и постукивающим по руке веером. — И что же с ней стало?
— Ничего выдающегося. Через пару лет она вышла замуж за какого-то напыщенного офицера и уехала из Лондона. Мое сердце было разбито.
— Бедняжка, — фальшиво посочувствовала Катрин, кажется, ими обоим разом и получила в ответ скептичный взгляд сквозь ресницы. — А вторая?
— О, это ужасная женщина, — в тон ей ответил Джеймс, понизив голос до драматичного шепота. — Безрассудная авантюристка, высмеивающая всех и каждого, вмешивающаяся во все мало-мальски серьезные дела Карибского моря, да еще и стреляющая так, что мужчине и не снилось. Поразительное вольнодумство! Моветон, не побоюсь этого слова!
— Ах ты негодяй! — зашипела Катрин, возмущенно вскинув брови от такого сомнительного комплимента, и бросилась его душить. Вернее, попыталась. После недолгой — со сдавленным смехом и писком — борьбы ее прижали к постели и принялись целовать, не обращая внимания на притворное фырканье. Возмущалась она, впрочем, тоже недолго. Стоило погладить пальцами шею и прихватить губами мочку уха, как Катрин мгновенно сомлела, запрокинув голову и опустив подрагивающие ресницы. И вновь обиженно наморщила нос, когда Джеймс отстранился и положил голову на подушку рядом с ней. Но раз уж зашел разговор о прежних увлечениях…
— Ничего рассказать не хочешь?