На взгляд Фрэнсиса, в истории хватало нестыковок — если капитану ядро должно было оторвать голову, то почему оно лишь раздробило ногу его старпому? — но мадам делала вид, что не заостряет на них внимания — лишь делала, в этом он не усомнился ни на мгновение, — и бросала на старика обманчиво-восхищенные взгляды из-под темной треуголки. В обществе такого количества мужчин мадам изображала приличную замужнюю женщину — а вовсе не ту авантюристку в мужской одежде, поднимавшуюся на борт «Разящего» прежде, — и даже ее скроенная на мужской манер шляпа и видневшиеся в разрезе красной юбки высокие сапоги с заправленными в них бриджами смотрелись уместно и даже малость кокетливо. Ни малейшего отступления от принятого в обществе женского костюма для верховой езды. Даже корсет наличествовал, и восхищенные взгляды мужчин, бросаемые на осиную талию и поднятую в вырезе амазонки грудь, это подтверждали. Не то, чтобы Фрэнсис тоже присматривался — Мэри бы не простила, если бы узнала, а проверять, сдаст ли его Джеймс из ревности, не хотелось, — но уж отличить даму в корсете от дамы, соответственно, без корсета он мог с первого взгляда.
— Надеюсь, Анри не держит на меня зла, мадам? — вопрошал тем временем старый морской волк, откровенно пожирая ее глазами, а мадам поднимала уголки губ в улыбке, не забывая кокетливо трепетать длинными ресницами, и отвечала нарочито тонким девчоночьим голоском:
— Что вы, месье Леклерк, Анри даже не думал винить в этой трагедии вас. Ответственность за нее лежит лишь на презренных пиратах, и мой муж рад, что вы по-прежнему служите короне и нашему дорогому губернатору, защищая эти воды от подобных нехристей.
Признаться, вела она себя безукоризненно. Столь же недалекая, сколь и красивая, даже не понимает, что старик говорит одно, а делает другое. Вовсю оказывает ей знаки внимания на самой грани приличия, несмотря на все его заверения в искренней дружбе с месье Деланнуа. Безупречная маска кокетства и откровенной глупости. Фрэнсис, пожалуй, тоже бы на нее купился, если бы не знал, в чьей каюте эта дама предпочитала коротать ночи. Такая дурочка наскучила бы Джеймсу еще до того, как дело бы дошло даже до второго танца, не то, что до постели. До постели бы, собственно, и не дошло. О прочем и говорить было нечего. Драться за подобную глупышку с пиратами он бы, конечно, стал, но исключительно из чувства долга и неискоренимого джентльменства. И уж точно не с такой яростью.
Коммодор Далтон тем временем продолжал бушевать в мыслях и всё чаще огрызаться на любую, даже самую безобидную фразу в его адрес.
— Тебя послушать, так ты единственный стоящий моряк в этих водах!
— Не единственный, — невозмутимо парировал Джеймс, но Фрэнсис прекрасно видел, чего ему стоила эта невозмутимость. — Но я хожу по ним уже почти пять лет, а ты, насколько я помню, всегда предпочитал северные широты южным.
Вот и предпочитай дальше, отчетливо читалось при этом в серо-зеленых глазах. А в мою жизнь не вмешивайся.
Подумать только, рассуждал Фрэнсис в мыслях, ты сбежал от своей семьи на край света, а они всё равно тебя нагнали. И продолжают пытаться диктовать свои условия. Катрин Деланнуа отнюдь не причина. Она следствие. Результат того, чем оборачиваются попытки контролировать каждый шаг сына. Но как бы не случилось беды.
Спор разгорался всё сильнее с каждой новой фразой, а легкомысленная французская компания тем временем только хихикала и обменивалась то комплиментами, то завуалированными оскорблениями.
— Слышала я, дорогая Кати́ш, — прощебетала мадемуазель Тревельян, склоняя набок голову в светлой шляпке, — одна из твоих сестер тоже рвалась в это увлекательнейшее путешествие.
— Увы, мне пришлось ей отказать, — пожала хрупкими плечами в красной амазонке мадам Деланнуа и на мгновение сбросила личину кокетливой дурочки. — Флори́ порядочная девушка, да еще и незамужняя, ей не стоит находиться среди такого количества мужчин.
Если подумать, себя мадам этой фразой тоже оскорбила, но противнице досталось сильнее. Ее и без того считали… не девицей, хотя, разумеется, даже не думали этого озвучивать — шутка ли, двадцать семь лет и ни намека даже на помолвку с каким-нибудь благовоспитанным соседом-плантатором, — а уж в свете того интереса, что мадемуазель внезапно проявила к едва знакомому англичанину… Выводы напрашивались неутешительные.
— А сын? — уточнила тем временем мадемуазель, ответив на выпад лишь оскорбленным румянцем, едва заметным под слоем пудры на и без того бледном лице. — Такой чудесный и бесстрашный мальчик, неужели он не желал отправиться вместе с тобой? Мне казалось, — пухлые губы мадемуазель сложились в ядовитую улыбку, — он очень похож на отца.
И бледно-голубые глаза наградили одного из переругивающихся английских офицеров долгим внимательным взглядом. Джеймс этого взгляда не заметить не мог, несмотря на чересчур оживленный разговор с кузеном, но, очевидно, заранее предполагал нечто подобное и мадемуазель проигнорировал. Зато ее переглядывания не оставил без внимания Фитцуильям, нахмурившийся еще сильнее.