Санька выбралась на плоскую крышу, где был разбит летний сад под открытым небом. Тут было все: цветы, подвески, декоративные кусты, вазоны, поилки для птиц в форме извилистых раковин, статуи купидонов, русалок и губастых рыб, плетеная мебель в тени вееров брахей, каскады традесканций со стен…
В глубине этого маленького рая пряталось нечто большое и металлическое. Толстые прутья тускло блеснули в свете настенного фонаря, разлетелись по сторонам блеклые ночные бабочки.
И голос, пугающе морозный, позвал:
— Я чую тебя… Ты пахнешь, как мое дитя-а-а-а…
— Что? — Санька испуганно попятилась к выходу из сада, но на лестнице зашумели.
Погоня снова дышала в лопатки. Пришлось пойти вперед, выставив посох перед собой. В конце концов, это нечто… Этот некто ее знает, что уже интересно.
Нужно познакомиться, чтобы хотя бы одной загадкой стало меньше. И так их слишком много в последнее время развелось, загадок этих…
Тайн.
Санька выглянула из-за пышного рододендрона в кремовых цветах. Огромная клетка стаяла у самого края крыши. На дверце, в которую лешая смогла бы пройти, не склонив головы, висел массивный замок. Стоило приблизиться, и он заискрился.
Чары.
Все непросто. И пленник клетки, вернее, пленница…
— Ты — его мама! — вскликнула Санька, разгадав, кто перед ней.
Существо, закутанное в плащ черных перьев, переступило с одной ноги на другую. Царапнули дубовый насест огромные когти, изогнутые, словно серпы. Волосы зазмеились, пойманные порывами ветра.
Мрачное лицо с холодными хищными глазами глянуло на лешую внимательно и спокойно.
— Из одного леса… С тобой… Выпусти меня… Выпусти…
— Здравствуй, мама Глазунчика, — громким шепотом поприветствовала чудовищную птицу Санька. — Как хорошо, что я тебя нашла. — Она наставила посох на замок. — Сейчас…
Голос сирина снова потек сквозь прутья решетки.
— Если создание леса пленено по умыслу злому, сила лешей разрушит любые запоры, чтобы вернуть назад…
— Да! Точно. Что-то такое припоминаю. Просто подожди еще чуть-чуть.
Санька и сама вспомнила, что читала об этом правиле то ли в Листвяниных записях, то ли в книгах, хранящихся в лесном домике. Говорят, это кто-то из первых министров придумал — дать лешим особую власть, разрушать любые, даже самые зачарованные клетки, ловушки и силки. Наверное, тогда леса тоже одолевали браконьеры…
Кристалл в навершии посоха ярко сверкнул, ударила молния, и замок с глухим стуком рухнул на пол.
— Там! — закричали с лестницы.
Санька наскоро захлопнула дверь, ведущую в сад, и приперла ее парой больших кашпо. Хоть хватит ненадолго, все лучше, чем ничего. К счастью, дверь оказалась довольно прочной — окованный железом дуб — поэтому сразу под натиском преследователей не развалилась.
Град ударов сотряс импровизированную баррикаду, в воздух просочился электрический запах грозы, сквозь тонкие щели между дверью и косяком можно было увидеть отблески световых вспышек.
Птица тем временем выбралась из клетки и тяжелой походкой прошествовала к краю крыши, взобралась на кованый парапет, встряхнулась, расправила крылья, подпрыгнула и, распустив веером хвост, скрылась в ночи.
Бросила тут одну?
Санька даже понять ничего не успела.
В тот же миг дверь была снесена с петель мощным магическим напором. Разбились подпиравшие ее кашпо. Посыпалась под ноги земля. Жалобно зазвенели разлетевшиеся в стороны черепки.
— Тут кто-то есть! Шпионы! — вопил тонким голосом Абжин, его раздражающий тембр было трудно перепутать с другими.
Нушер и Андис что-то кричали в ответ. Раскатистый голос министра заглушал всех. Он призывал домашних слуг перекрыть все входы и выходы, а от троицы подопечных требовал немедленного результата:
— Разгоню, если не приведете мне на ковер этого шпиона через минуту! Не более чем…
Санька даже не успела подумать о том, как быть дальше.
Над головой взвыл ветер, и лешую накрыло волнами холодного воздуха. Чуть с ног не свалило. Она присела, вскрикнув от неожиданности, и тут же стальные когти обхватили за плечи, потянули ввысь легко, будто пушинку.
— Ай-яй! — Санька вцепилась в посох, прижала его к груди, чтобы не потерять.
Сумку вжало в бок. Плащ перекосился и теперь тянул шею, но все эти мелочи не волновали. До них ли, когда земля стремительно уносится из-под ног, и вот уже не разберешь, где небо, а где город. Мелькают вереницы огней. Все кружится, качается, несется бешеной каруселью…
— Летим домой… К нашим детям…
Голос сирина умиротворил, погрузил с необъяснимую негу сонного спокойствия. А крыша с садом тем временем кружилась внизу волчком, горизонт заваливался то на одну, то на другую сторону. Как в самолете, идущем на взлет, когда в какой-то миг перестаешь ощущать где верх, где низ, и уверенность в том, что земля, как прежде, под тобой, пропадает после единственного взгляда в иллюминатор…
Наконец горизонт выровнялся, и улицы, схематичные, словно на карте, мерно потянулись под Санькиными болтающимися ногами, освещенные точками фонарей, полосками витрин и окон. Узор города все плелся и плелся — конца-края не видать.
