Санька с ужасом подумала, что не выдержит долгой дороги. Плечи уже болели страшно, казалось, что руки вот-вот оторвутся, а ведь до дома еще очень далеко. На глазах выступили слезы. Как дотерпеть?
Птица вдруг запела. Загудела бархатистым голосом невнятную мелодию без слов, от которой Санькины веки сомкнулись сами собой, тело обмякло…
…и лешая потеряла сознание.
Каково это — быть винтиком огромной системы, несправедливой и чужеродной?
Саньке снился сон, длинный, запутанный, неспокойный. Перед глазами крутились шестеренки, размеренно двигались какие-то поршни, открывались и закрывались клапаны, пробегал то проводам электрический ток. Сама она была в центре этой странной, бессмысленной машины. Зачем? Почему? Так нужно. Шестеренки крутились, то рычали басом министра, то скрипели фальцетом Абжина: «Лес продать! Продать! Покупатели ждут!» В ответ на мерзкий писк в груди поднималась волна протеста — так быть не должно! Надо что-то изменить!
Изменить…
— Надо это изменить… — сказала Санька вслух и очнулась от звука собственного голоса.
Закашлялась. Села.
Перед глазами собиралась в целое, обретала четкость, ставшая родной комната в лесном домке. Полки с книгами, потолок, окно. Все слишком яркое, какое-то неузнаваемо-безумное…
И тошнит.
И голова кружится. Перед глазами «вертолеты», как в юности, когда на дне рождения Илонки Белоконь все перепили домашней бормотухи, сварганенной Илонкиной бабулей из ингредиентов непонятного происхождения. Раз за разом незримая сила подхватывает взгляд и швыряет из угла в угол.
Из угла в угол, отчего в мозгах каша и неприятные спазмы в горле.
— Мамочка проснулась! — оглушительно выкрикнула над ухом Альбинка. — Мама, как ты? А у нас тут такое было! Такое! А тебя птичка принесла…
— Аль, иди сюда… — Санька неуклюже сграбастала дочку в объятья и прижала к себе.
Мир вокруг постепенно приходил в себя. Цвета теряли кислотность, становились привычными и живыми. Взгляд наконец-то нормально сфокусировался, «вертолеты» исчезли. Все равно, знай Санька, что после волшебного сиринова пения отходить придется как после наркоза, она бы…
…все равно согласилась на полет.
Хотя ее согласия и не спрашивали.
Да и вариантов спасения других особо не было.
Плечи горели, как будто с них сняли кожу. В руках болела каждая косточка, и спину ломило. Ноги отекли, налились неподъемной тяжестью. Да уж, многочасовые полеты в подвешенном состоянии никому на пользу не идут.
— Мам, мы дрались! — Альбинка выпуталась из Санькных объятий. Глаза ее горели. Дочке очень хотелось похвастаться чем-то невероятным. — У нас тут как в кино было. Настоящая битва!
— Какая еще битва, Аль? — Воспоминания последней ночи заставили похолодеть изнутри. Министерские говорили про нападение на лес. Значит, правда… — Где Биргер с малышкой? Они целы?
— Конечно, целы. Это этим досталось, а мы-то… Мы знаешь их как? Дядя Биргер взял меч, а волки рычали…Я Мирабеллу охраняла. Сама. Одна. Мы прятались с ней, а остальные… И анчутки помогли… А тут единорог… Ты не представляешь, мам, как мы их круто! — взахлеб рассказывала Альбинка, желая выдать все и сразу, и поэтому сбивалась, перескакивала с одной неоконченной фразы на другую.
Санька в тот момент думала об одном: хорошо, что это уже в прошлом. Закончилось. Все живы и целы. Все хорошо.
Она попробовала подняться и с оханьем повалилась обратно на кровать.
— Мам, что с тобой? Тебя ранили? Ты заболела? — Теперь настала Альбинкина очередь беспокоиться.
— Просто птичка меня несла в позе неудобной. Закостенело все, мышцы растянулись… Ничего страшного. Пройдет.
Санька взяла с подставленной к изголовью табуретки пустую чашку. Очень хотелось пить.
— Я сейчас, мам, — верно истолковала этот жест Альбинка. — Принесу. — Девочка схватила чашку и сорвалась в сторону кухни. — Дядя Биргер! У нас тот вкусный отвар остался? Там мама проснулась.
Полминуты спустя в домик заглянул Биргер. Принес большую кружку с ароматным напитком. Взглянув на мага, Санька не смогла сдержаться:
— Господи, что с тобой?
Ответ она знала и так, но внешний вид у Биргера был просто пугающий. Лоб рассечен ударом чужого клинка — левый глаз чудом не задет. Голова перевязана, на шее черная корка и прилипшая к ней копоть, синяки везде. Пальцы и тыльные стороны ладоней в ожогах.
— Все еще жив и относительно цел.
Маг поставил перед ней исходящую паром кружку. На табурет упала пара прилипших к керамике сухих хвоинок. Биргер сел рядом с лешей.
— Точно цел? — Санька невольно тронула его руку, и тут же отдернула пальцы. — Прости… Больно, наверное, сделала?
— Нормально. Не успел в лечебную ванну залезть. — Пересохшие губы мага тронула улыбка. — Как прошло твое собрание? Судя по тому, что прилетела ты обратно по воздуху…
— Ужасно, — выпалила Санька, не дав ему договорить. — Просто кошмар как!
И, не выдержав, разрыдалась. От усталости. От бессилия. От постоянно лезущей в мозг мысли: «Все могло закончиться не так хорошо. Плохо все могло закончиться! И у нее. И у них. И там. И здесь…».
