Растянувшийся на годы крик «Ату его!», в который слились отклики «Осы», «Русского слова», «Искры», «Санкт-Петербургских ведомостей», «Современника» и других изданий, объяснялся в конечном счете вовсе не антилиберальной направленностью «Некуда», а тем, что его автор посмеялся над реальными живущими в Москве и Петербурге людьми. По иронии судьбы в «Библиотеке для чтения», где был напечатан роман, под псевдонимом Евгения Тур публиковалась графиня Салиас-де-Турнемир. Действительно ли молодой издатель журнала Петр Боборыкин не заметил ее сходства с одним из персонажей «Некуда» или заметить не пожелал, неясно.
В вышеназванной статье «Перлы и адаманты русской журналистики» Варфоломей Зайцев писал о большей уместности «фотографических снимков» не в романе, а в немецких полицейских журналах и газетах, помещавших на своих страницах фотографии преступников.
Всех особенно возмущало не столько то, что Лесков разделывался с идеологическими оппонентами, как Писемский или Клюшников, и даже не то, что он писал портреты персонажей с реальных людей. Так вообще устроена литература реалистического направления – она изображает жизнь. Никто ведь не топтал Тургенева за то, что в «Первой любви» он рассказал историю собственного отца. Однако Лесков не просто описал своих знакомых, но сделал это с сарказмом, к тому же издевался над вчерашними единомышленниками, вместе с которыми ходил в гости, пил и ел за одним столом, которые, как графиня Салиас, ему помогали.
Это и было сочтено нарушением приличий, более того – предательством, которое сейчас же перевели в политическую плоскость, назвав «Некуда» доносом. Как разрастается снежный ком клеветы, изобразил Грибоедов в «Горе от ума». Лесков испытал это на себе. Слух о «шпионстве» «Стебницкого» передавали из уст в уста, на него прозрачно намекали в статьях. Не исключено, что Островский, придумывая Глумова – персонажа пьесы «На всякого мудреца довольно простоты», умника, тайно ведущего обличительный дневник, – учитывал историю Лескова.
Молва о шпионстве рождалась не на пустом месте – власти действительно имели сеть осведомителей, все это знали, только не всегда угадывали, кто именно был “засланным казачком”. Например, о членах Знаменской коммуны и их близком окружении информировала Третье отделение петербургская мещанка М. С. Степанова362. Лесков во многом был грешен, но в этом неповинен совершенно. С первых и до последних своих дней в литературе выше всего он ставил независимость от общественного мнения, от полиции, от высшего начальства, от государя и бережно ее хранил. Это не он доносил – о нем. В Государственном архиве Российской Федерации хранится «Агентурное донесение об изображении писателем Лесковым Н. С. (псевд. Стебницкий М.) писательницы Тур Е. (гр. Салиас де Турнемир) в романе “Некуда” и о его политической благонадежности» от 7 марта 1867 года: «Лесков, пишущий под псевдонимом Стебницкого, человек даровитый, но не пользуется в литературных кружках ни любовью, ни уважением за свой вздорный и сварливый характер. На литературном поприще его поддержала известная писательница Евгения Тур… у которой он был гувернером или учителем при сыне. Впоследствии он отплатил ей черной неблагодарностью: в первом романе своем “Некуда”, вообще наполненном личностями, Стебницкий вывел Евгению Тур в самом смешном и карикатурном виде. В политическом отношении его можно считать благонадежным»363. Вероятно, сведения агента, что Лесков был гувернером или учителем сына графини Салиас, не соответствуют действительности; во всяком случае, никаких подтверждений тому нет.
Как и в «пожарной» истории, оправдаться было невозможно. Лесков превосходно понимал, как работает обвинительная общественная машина, и описал ее в «Некуда» еще
