По обочине, прямо навстречу машине, с вещмешком за плечами шел немолодой – лет сорока – худощавый старшина. Что-то в его облике полковнику Михайлову не понравилось. Он еще не осознал, что именно, просто почувствовал, что с ним что-то не так.
Опыт по распознаванию врага Алексей Никифорович получил в сорок первом году во время длительного отступления в составе пограничного полка. Тогда через него прошли сотни, если не тысячи лиц, разительно отличавшихся друг от друга: потерянных, недоуменных, испуганных, обозленных. Разных! Но всех их объединяла усталость. У одних она просматривалась во всем облике; у других была глубоко запрятана и распознавалась лишь по глазам, по подавленному настроению и подчас в полнейшем равнодушии к собственной судьбе.
В этой, казалось бы, одинаковой, совершенно непримечательной серой солдатской массе встречались люди, которые выглядели побойчее, смотрелись посвежее, в них колюче проглядывала какая-то спокойная уверенность, совершенно не свойственная бойцам конца лета сорок первого года.
Михайлов проверил документы у одного из них, добродушного коренастого сержанта. В «Красноармейской книжке» присутствовали все печати, подписи, сопутствующие записи о месте службы. Вот только в документе наличествовала одна особенность – листы «Красноармейской книжки» были из плотной бумаги. Михайлов приказал задержать подозрительного бойца и передать в Особый отдел. А позже выяснилось, что задержанный сержант оказался диверсантом, выпускником Варшавской абверовской школы, которому было дано задание примкнуть к колонне солдат, вышедших из окружения, и через запасной полк попасть в действующую тыловую часть.
Обстоятельно допросив диверсанта, его показательно расстреляли перед строем.
Потом таких встреч было много. В серой запыленной колонне солдат Михайлов всегда безошибочно узнавал немецкого шпиона. На удивленные вопросы коллег, как это ему удается не ошибаться, коротко объяснял:
– Стараюсь быть внимательным.
Как растолковать практически необъяснимое, Михайлов не знал. Враг смотрит иначе, чем красноармеец; ходит по-другому; говорит не так. Даже запах пота у него какой-то другой. Враждебный, что ли…
Что же в этом старшине было неправильно? И тотчас понял – он не посмотрел на машину, ехавшую ему навстречу, взирал далеко вперед, как если бы ему было неинтересно, кто в ней находится. Такое поведение для пехотинца очень нетипично. Конечно, в излишней любопытности пехоту обвинить сложно, но вряд ли отыщется боец, который не посмотрит на проходящую мимо машину. Всегда присутствует личный интерес – а вдруг среди проезжающих отыщется добрая душа, которая, сжалившись, подкинет его до пункта назначения. Ноги-то не казенные! А этот старшина топал по дороге с таким настроением, как будто бы не было большей радости в жизни, чем протопать двадцать верст.
– Вернись и остановись рядом с этим старшиной, – приказал полковник. И несколько строже, повернувшись в пол-оборота к автоматчикам, напряженно сидевшим на заднем сиденье, добавил: – Будьте внимательнее! Что-то не нравится он мне.
– Есть, товарищ полковник, – за двоих ответил сержант.
Развернувшись, легковушка остановилась в нескольких шагах от старшины, который, не сбавляя шага, топал прямо на них: ни суетливости, ни опасливого взгляда, ровным счетом ничего такого, что могло бы насторожить опытного чекиста.
Полковник Михайлов вышел из салона вместе с автоматчиками. Приближаясь, старшина козырнул, как это может сделать только боец, прошедший фронт – без угодливости, отдавая должное лишь тяжелым погонам, – и шагнул дальше. На какое-то мгновение полковника Михайлова охватило сомнение: «Может, все-таки ошибся?»
– Товарищ старшина, покажите ваши документы, – потребовал Михайлов.
Старшина остановился и, слегка распрямившись, посмотрел на полковника, а потом перевел взгляд на автоматчиков, снявших с плеч оружие.
Едва улыбнувшись, вполне добродушно произнес:
– Что за честь! Не каждый день меня останавливает цельный полковник с автоматчиками для проверки документов.
И язык острый. Ничего не боится!
Старшина расстегнул накладной карман гимнастерки, выудил из него двумя пальцами «Красноармейскую книжку» и протянул ее полковнику. Алексей Никифорович не сразу взял предложенный документ, пытливо всматривался в скуластое добродушное лицо старшины. Взгляд у него оставался холодным, а сам он излучал уверенность, каковая наблюдается у людей, много повидавших. В темно-серых глазах пасмурный грозовой блеск потускневшего свинца. Михайлов вытянул из ладони старшины «Красноармейскую книжку» и тщательно пролистал.
«Книжка» была новенькая, хотя по записям в ней старшина получил ее два года назад. Для фронтовых условий это достаточно внушительный срок. Боец обязан держать ее всегда при себе как удостоверение личности. Пропитанная потом, перепачканная порохом и табаком, порой со следами крови, она уже через несколько недель выглядит весьма потрепанной, в его же случае весьма свеженькая, будто бы получена на прошлой неделе. Гимнастерка тоже не старая, даже выцвести не успела.
