Я жил во втором доме от края деревни, с родителями и дедом, угрюмым стариком на вид лет восьмидесяти, хотя по паспорту ему было на двадцать лет меньше. Дед у меня сидел по молодости, как я подслушал у родителей, «за неоказание помощи пострадавшему», или что-то похожее, не помню точно формулировку. Вот он-то, дед, как раз и зеленел от злости, стоило мне, беззаботному юнцу, только заикнуться про лесные походы или даже посмотреть в сторону леса. Было у него с этим связано что-то личное.
Однажды он выловил меня вместе с озорной подругой Люськой, бывшей меня старше на год, и несмотря на то, что у меня завтра должен был быть двенадцатый день рождения, я был приведён к нашему дому вместе с подружкой и отруган прилюдно, по полной программе. Даже с крепким словцом.
— Ну ладно, чёрт с вами, всё равно же полезете, — вдруг поменял дед злой тон на просто грустный. — Только прошу — ни в коем случае не лезьте на рыжую поляну, иначе всё будет плохо.
Заметив наши заинтересованные мордочки, он уселся на лавку под яблоней, растущей под окнами моего дома, достал пакет с самосадом из кармана, помял в руках и спрятал обратно.
— Садитесь, расскажу, бестолку без знания стращать вас, не совсем уже дети, поймёте, надеюсь. Ну а не поймете, как это по телеку говорят — значит, естественный отбор, — начал он.
Мы, конечно, навострили уши и уселись рядом с дедом: я слева, Люська справа. Здесь, в тени под яблоней, дарящей нам год из года крупные плоды, было не слишком жарко, на углу дома то и дело срывался лёгкий сквозняк, и, если бы не обожжённые крапивой икры, мне было бы совсем комфортно.
Дед начал рассказывать:
— Я тогда после армии только пришёл, молодой, азартный. С матерью жил, папанька в войну пропал. В нашей деревеньке, а она и тогда была небольшой, в два десятка дворов, оставаться не хотел. Матери твердил, что в город уеду и буду оттуда ей помогать, чем смогу. Гулял я тогда с Манькой Трофимовой, как сейчас помню — девка была красоты неписанной, вот мы с ней обжимались по всем углам, да в лесу возле деревни, подальше от людских глаз. Вместе собирались в город уехать.
В лес уже тогда не ходили у нас. Старики, а в послевоенные годы у нас в Неськино их много было, говорили нам, что в лесу в годы первой революции, ещё до японской войны, мужики, подзуживаемые местным попом-расстригой, сумели прикончить лешего. Им, девятерым охотникам, по десять рублей золотом заплатили, неслыханные для крестьян деньги в ту пору.
Да, леший — это дух и в основном тела не имеет, да, он могуч, может повелевать зверьми и хитёр как бес. Но тот поп приезжий тоже странной особой был, от него урядник в уезде, как чёрт от ладана, шарахался. Поп этих девятерых по всему уезду собирал, еле нашёл охотников даже за такую немалую цену. Увещевал их тем, что всё устроил, в живое тело облёк лесного хозяина здешних мест, ослабил как мог, и делов-то — поднять тушку на вилы и рогатины. При этом добавлял, что огнестрел бесполезен. В общем, отправил он их в поход в лес, и в версте от Неськино отловили мужики лесного владыку.
Ослабить-то он ослабил, но из схватки только двое живыми вышли и вернулись к семьям глубокими стариками, еле признали их дома. Рассказали они, что убили лесного духа, похожего на медведя. Однако, как только леший упал бездыханным и рассыпался кучками насекомых и червей, как вдруг то место, в радиусе полутора десятков сажен, поблекло, потеряло цвета, а потом окрасилось в цвет ржавого железа. Те, что с краю были, успели схватиться и драпануть, но и их слегка задело. А те, что в центре кошмарного круга были, вмиг состарились, стянуло их словно мумий, и тут же истлели они в прах.
Дурные слухи быстро летят. Лес с тех пор никчемным стал, то рос как ненормальный в одну сторону, то высыхал и осыпался с другой. Кабаны, лоси и даже волки с лисами исчезли. Можно, конечно, было списать и на жару, и на другие ненастья, но в наш лес предпочитали без особой нужды не соваться. А если уж сунулись и увидели, что в каком-то месте деревья, кусты и трава рыжеть начали, отличаясь от остальной природы, то бежать надо оттуда немедленно и шагу на рыжьё не ступать, коли жизнь дорога. Ведь хуже того, что гиблое место было, — смертельная поляна перемещаться стала по лесу. Могла и нагнать.
— В общем, такие слухи ходили, — дед наконец затянулся самосадом, и глаза его заблестели. Он ненадолго замолк, явно вспоминая что-то из прошлого, потом сказал:
— А меня Манька уговорила в лес на рыжую поляну сходить. Поискать. Мы же с тобой комсомольцы, говорила. Не бывает никакой нечисти и гиблых мест, кроме природных, ну вроде болот там, вулканов, термальных озёр и зыбучих песков. У нас-то в лесу они откуда.
Дед снова ненадолго прервался, смахнул набегавшие слёзы в морщинистых уголках глаз, глубоко вздохнул и продолжил. Было видно, что каждая фраза даётся ему с большим трудом, что он переживает каждое сказанное слово.
