Иуда сидит, закинув ноги на стол. На голове наушники, чтобы никто не мешал. Он не отрываясь смотрит в экран компьютера и покусывает губу. Иуда изучает жизни подопечных Сизифа.
Тут много файлов. Много кусочков чьих-то жизней, чьих-то слабостей и ошибок.
Энциклопедия человеческих грехов и уязвимостей.
Вот 20 век, вот 21. Вот Россия, а вот Советский Союз, вот Латвия.
На одном из файлов Иуда останавливается подольше. Причмокивая от удовольствия, он наблюдает за постельной сценой. В комнату вбегает мужчина и видит, как его молодая жена занимается любовью с другим. Мужчина останавливается как вкопанный и произносит что-то очень тихо. Любовники останавливаются, их отбрасывает друг от друга, как от удара тока. Женщина кричит, прикрывая грудь серым одеялом. Любовник вылезает из постели, явно намереваясь сбежать, но не тут-то было. Очухавшийся муж приходит в себя и кидается на него с кулаками. Начинается драка. Иуда смотрит не отрываясь, посасывая закушенную губу.
В разгар драки в кабинет врывается Сизиф. Увлеченный зрелищем Иуда даже не замечает его.
Резким движением Сизиф сбрасывает ноги Иуды со своего бывшего стола.
Перепуганный Иуда стягивает с головы наушники и некоторое время пораженно смотрит на Сизифа.
– Ты еще здесь? – не веря своим глазам, говорит он.
– Нет, улетел, – бросает Сизиф, направляясь к камину. – Но обещал вернуться.
Сизиф по локоть залезает в потухший камин. Он обшаривает его рукой, но не находит ничего, кроме кусков обгоревших поленьев и мягкой золы.
Сизиф оборачивается к Иуде.
Глаза его сверкают.
– Где?
Иуда улыбается.
Перепачканный, взъерошенный Сизиф подходит к нему почти вплотную.
Зола осыпается с его рук на костюм Иуды. Тот, не глядя, смахивает ее ладонью.
– Ты вытащил бумаги из огня? – спрашивает Сизиф.
Иуда с самодовольным видом, глядя Сизифу прямо в глаза, демонстративно закидывает ноги обратно на столешницу.
– Ты имеешь в виду дело Лизы? – говорит он, не переставая улыбаться. – Очень увлекательное было чтиво, спасибо. Ну что за старая привычка все записывать от руки?
Сизиф выпрямляется, чувствуя нарастающее напряжение:
– Что ты успел прочитать?
Иуда неспешно берет со стола сигареты, пододвигает пепельницу и со смаком закуривает:
– О-о-о. Кое-что успел. Я люблю сомнительные истории. Не мог остановиться. Интересно, как наши Начальники отреагируют на то, что твоя подружка и ее клиент в прошлых воплощениях были сладкой парочкой? И не раз. И даже не два.
Иуда замолкает и выпускает облачко дыма прямо в лицо Сизифа.
Сизиф не помнит, как пахнет сигаретный дым.
Ему вспоминается только дым горящей избы.
Избы, сожженной фашистами.
– Это вроде бы запрещено, – продолжает Иуда. – Память души, так сказать. Непрогнозируемые реакции и сила притяжения. После такого они могут и запретить твой переход, не так ли?
Иуда перешел на «ты».
Впервые.
Плохой знак.
Очень плохой.
Хотя куда уж хуже.
Если бы у Сизифа было тело, то сейчас засосало бы под ложечкой.
Он влепил бы хороший правый хук прямо в эту костлявую челюсть и разбил бы в кровь эти пухлые безвольные губы.
Такие были у одного фашиста, которого он хорошо запомнил.
Фашист-педофил, которому он прислуживал.
Сизифу показалось, что его тошнит.
Какая глупость…
И все же чувство, не подвластное разуму, никуда не делось.
– Это было нужно для задания.
Зря Сизиф ему что-то объясняет. Нет, он не будет этого делать.
– Где папка?
Вот сейчас голос звучит, как надо.
Как раньше.
После того, как умер.
Иуда, сам того не замечая, бросает быстрый взгляд на полку.
Там теперь жуткий беспорядок: папки и листы вперемешку навалены друг на друга.
Обойдя Иуду, Сизиф, подходит к полке и выхватывает с самого низа одну из папок.
Он узнал ее по фотографии Лизы, уголком торчавшей из обуглившегося корешка.
Сизиф открывает папку, пролистывает, проверяя, все ли на месте.
Иуда меж тем разворачивается на крутящемся кресле к Сизифу.
Странно, при Сизифе это кресло не крутилось…
На лице Иуды торжество.
– Но история была бы не так увлекательна, если бы на этом закончилась, верно? – говорит он, причмокнув от удовольствия. – Интересно, знает ли твоя Лиза, что видела и твою рожу множество раз до того, как оказалась в белой комнате?
– Прекрати трещать, – резко обрывает его Сизиф. – Чего тебе надо?
– Какой нетерпеливый.
Иуда тянет. Набивает себе цену. Его ухмылка слегка подрагивает, разбившись о непроницаемое выражение лица Сизифа.
– Ну ладно. Замолвишь за меня словечко там, наверху, и я никому ничего не скажу. Ей-то все равно уже не помочь.
Иуда тушит догоревшую сигарету в сухой земле горшка с цветком.
Подарке Лизы.
Удивительно, но этот спроецированный цветок начал засыхать. Кончики листьев пожухли и скрутились в хрупкую коричневую трубочку.
Сизиф разворачивается и направляется к выходу.
Разговор окончен. Он замолвит это чертово словечко.
«Ей-то все равно уже не помочь».
Все равно не помочь.
Рука Сизифа ложится на дверную ручку, когда Иуда окликает его:
– А для чего тебе все это было надо? Чувство вины или последний шанс отомстить?
