Сизиф останавливается, медлит секунду, а затем возвращается к письменному столу и сгребает цветок, щелчком выкинув из него дымящийся окурок. Окурок падает на столешницу прямо перед Иудой.
– А это я заберу.
Дверь за Сизифом захлопывается.
Горизонт пылает. Внизу сгущается тьма, и жалкие искорки электрических лампочек пытаются разбавить ее, но не могут.
Сверху еще пока голубеет купол неба, но на нем уже появляется луна и пара звезд.
Тоже искорки.
И тоже не могут остановить надвигающуюся тьму.
Всему миру остается только ждать солнца. Только оно способно сделать это.
Сизиф снова думает о Лизе.
Он сидит на крыше дома. Того самого, где любила сидеть она.
Как и она, он свешивает ноги, сняв тесные туфли с мозолистых ступней. И чувствует прохладные прикосновения ветерка… почти как настоящие.
Это Лиза избавила его от страха высоты. Он бы никогда не признался ей в этом, но проекция этого страха так и не покинула его после смерти.
Глупость, конечно.
Но она бы поняла.
Ему вдруг становится одиноко.
Очень одиноко.
Сизиф привычно бросает взгляд на свои часы: сто баллов.
А что на экране ее часов?
Очень скоро там будет ноль, и тогда…
Это не твое дело, Сизиф.
Не твое… как бы там тебя ни звали.
Внизу текут улицы, полные людей.
Если заботиться о каждом…
Нет, они должны позаботиться о себе сами.
Таков закон.
И снова всплывает мысль о ней.
Совсем скоро на ее часах будет ноль.
Сизиф поворачивает голову туда, где обычно сидела Лиза.
У нее всегда была такая милая улыбка, когда он смотрел на нее в профиль.
Кое-какие черты ее лица не менялись из жизни в жизнь.
Удивительно.
Теперь рядом с ним, на том же самом месте, стоит подаренный ею цветок.
Цветок покачивается, будто ветер перебирает его листья.
Она создала очень хорошую проекцию.
Совсем не отличить от реальности.
Она была толковой ученицей.
Глупая, глупая девчонка.
Сизиф делает глубокий вдох. Ему даже кажется, что он учуял вечернюю сладость воздуха.
Хотя здесь, в большом городе, воздух если и пахнет, то совсем иначе.
А этот запах он помнит из иного места и иного времени.
Сизиф поднимает с пола обгоревшую папку.
Бросить бы ее туда, вниз, с крыши.
Из папки выпадает фото Лизы.
Конечно же, «лицом» к Сизифу.
Совсем скоро на ее часах будет ноль.
Сизиф закрывает глаза.
Пожилой чиновник лежал в своей постели. Рядом с ним – молодая, пахнущая жизнью жена. Он долго смотрел на нее в тусклом свете свечи. Блики играли на ее лице, и иногда ему казалось, что она усмехается. Знает, что он смотрит на нее, слишком молодую, слишком жаждущую для него, и усмехается.
Он смотрел на нее не отрываясь. В его совсем уже не молодой груди давило. В который раз.
Поддавливало и внизу живота.
Скоро придется вставать и снова мучиться над ночным горшком.
Да, его тело уже давно не пахнет молодостью, как ее – вечно горячее, нежное, упругое.
Он провел рукой по ее красивому лицу.
В отблесках свечи его рука показалась ему совсем старой.
Человек в черном был едва различим в темном углу спальни. Он ждал. Ждал подходящего момента. Он знал, что момент вот-вот наступит.
Багровое пятно растекалось на белом снегу.
Снег слегка оплавлялся от горячей крови.
Но это ненадолго – кровь остывала с каждым мгновением.
Ничто больше не грело и не гоняло ее по венам.
Убитая молодая женщина лежала на снегу, возле своего убитого сына. Ее темные, волнистые, чуть тронутые проседью волосы разметались по снегу. Глаза открыты. Застывшие, начинавшие блекнуть.
Люди в немецких шинелях стали расходиться.
Спектакль окончен: можно было бы еще немного погреться у горящего дома, но там, где они остановились на постой, уютнее, да и поесть можно.
Как раз наступило время ужина.
Местные тоже стали расходиться, перекрестившись напоследок. Одна из бабок что-то шептала тихонечко, глядя на Анну.
Молитву…
Уходил и никем не замеченный человек в черном костюме с давящим на шею воротничком.
Человек, чье лицо размыто, стерто, испорчено в попытках забыть.
– Приговор должен быть приведен в исполнение показательно, – настойчиво говорит Тощий в черном. – Я настаиваю.
Начальник в белом сомневается. Это видно по его позе и затянувшемуся молчанию.
Пора отвечать.
В этот момент в кабинет стучат.
После короткого «Да» заходит секретарша.
– Должна доложить…
– Не сейчас! – рявкает Тощий.
Начальник в белом бросает на него осуждающий взгляд и жестом разрешает секретарше продолжать.
– Сизиф вернулся в здание. Его засекли на входе.
Начальники переглядываются.
Они были уверены, что Сизиф уже давно покинул этот уровень, уйдя туда, куда так стремился.
В Рай.
Или в то, что он таковым считал.
– Приглядите за ним, – задумчиво говорит Начальник в белом.
– Не вижу смысла, – пожимает плечами Тощий.
– Приглядите, – мягко повторяет Начальник в белом секретарше.
Та, избегая смотреть на Тощего, коротко кивает и закрывает за собой дверь.
«Архив».
Сизиф всегда проходил мимо двери с этой табличкой, даже не думая, что когда-нибудь решит сюда зайти.
Ему хватало и своего личного архива.
Сейчас он стучит и заходит.
Пахнет затхлостью и влажностью.
Наверное, именно так и пахло в средневековых монашеских кельях.
