Под мышкой у него зажат горшок с цветком.
– Привет, Бени! – бодро говорит Сизиф, размашисто шагая прямо в центр узкого, темного кабинета, заваленного папками, свитками и даже… ну надо же – папирусами.
Вот она где, канувшая в Лету Александрийская библиотека.
Бени – толстый монах в холщовой робе и с выбритой лысиной на затылке. Лицо, сошедшее с картин Босха: бугристая кожа, нос неопределенной формы, желтые кривые зубы и вечно покорная, сгорбленная поза.
Сидит, скрипит пером по толстой желтой бумаге.
Пером!
Вокруг валяется несколько замусоленных свитков.
В целом малый, наверное, неплохой, но уж очень отталкивающий.
Только сейчас Сизиф смутно вспоминает, что часто встречал этого человека в коридорах Канцелярии и, кажется, тот даже бубнил что-то невразумительное при встрече.
Но Сизиф не уверен.
Может, путает с кем-то.
Бени вздрагивает от внезапно раздавшегося голоса.
– Си-сизиф? – заикаясь, говорит он. – Что вы тут…
Не дожидаясь, пока монах договорит, Сизиф перебивает:
– Вот, решил перед уходом раздать долги.
Бенедикт слегка отодвигает стул и разворачивает к Сизифу свое большое, спрятанное под складками робы тело:
– Долги? Не припоминаю…
Бени поражен.
Сизиф снова его перебивает.
Он торопится.
Хотя по лицу не скажешь. На лице – расслабленная улыбка.
– Это ты по доброте душевной: сделал и забыл, – Сизиф присаживается на край стола, примяв парочку старинных свитков, – а я все помню.
Бенедикт еще не понимает, что происходит, но не верит своему счастью.
Он подобострастно смотрит на Сизифа: агента-легенду, темного ангела, сумевшего дослужиться до перехода в Рай, о котором он, толстый, всеми забытый монах, даже не мечтает.
Бугристое лицо Бенедикта расплывается в кривой, неуверенной улыбке.
Сизиф быстро оглядывается назад, на дверь кабинета, будто хочет удостовериться, что их никто не подслушивает, а потом кладет руку на плечо Бени и наклоняется поближе к нему.
Взмокший от напряжения монах тоже подается вперед.
– Знаешь ли ты, Бени, – говорит доверительным шепотом Сизиф, – что после моего перехода начнутся новые назначения. Я бы мог замолвить за тебя словечко… там, наверху.
Бенедикт выпрямляется так резко, что складки его тела подпрыгивают вместе с ним:
– Истинно говорите?
Сизиф пристально смотрит в глаза Бенедикта чуть исподлобья, почти отечески улыбаясь и по-прежнему не отпуская его плечо.
В одной из жизней его научили: касаясь собеседника и говоря ему что-то прямо в глаза с улыбкой, редко моргая, ты почти внушаешь ему свои мысли.
– Если бы не одно «но»… Не нравится им, что ты, Бени, никак не освободишься от земной жизни.
– Но…
– Оглядись… – перебивает Сизиф.
Сизиф окидывает взглядом темную келью Бенедикта. Тот неуверенно вертит головой, затем растерянно смотрит на Сизифа.
Это его мир. Он не видит никаких проблем.
– Беспорядок? – робко пытается отгадать он.
Сизиф не может сдержать улыбки. Правый уголок его вечно поджатых губ слегка приподнимается.
– Как будто все еще живешь в своих Средних веках. Ни от имени ни отказался, ни от лица.
Бенедикт опускает глаза и сутулится сильнее прежнего.
– Верно говорите… Слаб я перед тем, что было мне так дорого в земной жизни.
Сизиф хлопает Бенедикта по плечу и убирает руку.
Хватит. Иначе «якорь» перестанет действовать.
Придет время – и он вернет руку. Позже. Когда нужно будет вновь создать ощущение интимности и доверия.
Это прикосновение будет ассоциироваться у монаха с добротой и заботой о нем.
Интриган до мозга костей – вот он кто, черный ангел Сизиф.
Все, что он узнал за каждую из своих жалких, постыдных жизней, привело его сюда. Научило вить веревки из эмоций, понимать слабости и больные места, втираться в доверие, убеждать.
Этим Сизиф воспользуется и сейчас.
Может, хоть раз его навыки пригодятся для чего-то другого. Совершенно нового для него.
– Знаю, Бени, знаю… Все мы не идеальны, – Сизиф ставит горшок на стол монаха. – Вот и у меня осталась слабость: азарт. Мы тут поспорили с Иудой. Про одного из Величайших.
Сизиф снова пристально, слегка исподлобья смотрит на Бени:
– Я подумал, кого еще спросить, если не тебя. Ты ведь у нас голова – все знаешь. Все-то у тебя записано.
Бугристые сальные щеки Бенедикта краснеют. Он улыбается, но глаза скромно опускает.
«Неплохой парень, – снова думает Сизиф. – Интересно, как он тут оказался».
Знал он таких: очарованные учением, идеей или лидером, верят и идут за ним слепо. Идя за совершенством, так легко превратиться в слепого судию.
Скольких он отправил на костер, веря в идею?
В скольких увидел еретиков, не достойных жизни, утопая в словах того, кого боготворил?
Сизиф отлично знал чувство, которое неизбежно настигает душу, покинувшую тело и оказавшуюся здесь, на этом уровне. Опустошающее, распинающее понимание того, чем была жизнь.
Кем был лидер, ради которого эта душа была готова на все.
Никакая идея, никакие правила, никакое учение не избавит душу от ответственности за каждый шаг и каждый выбор.
Интересно, сколько ему было лет, этому расплывшемуся в кресле человеку?
