Главная заслуга Руднова в том, что он вернул в профессию моральное измерение. Он требовал от журналистов совестливости. Те, у которых совести не было, вынуждены были притворятся. В начале нулевых само слово «совесть» было еще старомодным. Произносили его в приличной компании с ухмылкой, которая в лучшем случае должна была свидетельствовать, что разговор приобретает чересчур сентиментальный и пафосный характер, в худшем — это было обвинение в ханжестве и мракобесии.
Руднова тоже пытались обвинить в ханжестве. Свидетельствую, как на духу — это неправда. Руднов был совестливый человек. И ранимый. Возможно, это было причиной его крайней неуравновешенности и подозрительности. Он мог по-царски одарить человека за ударный труд, но легко терял доверие к нему, если тот был стал жертвой банальной клеветы. В БМГ он был царь. Как и при всяком царском дворе, у трона толкался разный люд. Были и льстецы, и несчастные правдолюбцы, и шуты, и были откровенные подлецы, которые демонстрировали свою рабскую преданность с таким звероподобным усердием, что руководитель невольно отвечал им стыдливой признательностью. «Знаю, — признавался он своему другу в приватной обстановке, — знаю, что подлец, но дело знает и грязную работу, если понадобится, исполнит».
Я верю, что в истории отечественной журналистики Олег Руднов займет достойное место. Так думаю не только я. Большое, как известно, видится на расстоянии. Крупный был человек. Шероховатый, колкий, тяжелый... как глыба. Об него разбивались, если вставали на пути, но за него и цеплялись, когда нужно было пробить неприступные стены. С ним заискивали и хотели дружить многие именитые и богатые. С его подачи назначали министров. Он был в силах помочь и знаменитому режиссеру и бедной вдове. К Церкви он относился подчеркнуто лояльно, но при этом оставался типично советским человеком. Думаю, Господь Бог был для него управителем чисто мирских дел, которому требовались честные помощники для построения идеального общества на Земле. Небесное вызывало в нем недоверие, хотя ему доставало ума и смирения не умничать и не ерничать на эту тему. Он был по-советски идейный. Некоторых это раздражало. Нелепо звучит, я понимаю, и все-таки именно так. Идейность в нашей среде приветствовалась на праздничных застольях и торжественных мероприятиях. Блокадников любили в День снятия Блокады. Ветеранов чествовали в День Победы. Родину славили 4 ноября. Это была некая обязанность, которая не отнимала у занятого человека много времени и сильно не обременяла. Это вроде как праздношатающемуся поставить свечку у иконы, случайно забредя в храм, и тут же забыть об этом, поскольку дела есть и поважнее. У Руднова эта свечечка горела постоянно. Пусть неярко, но засыпать ему безмятежно не давала. И он подчиненным не давал засыпать. Тема маленького человека была для него главенствующей. Оскорбить высокомерием маленького человека было для него столь же недопустимо, как оскорбить его собственную мать, которая поднимала его на ноги, трудясь на тяжелой работе.
Десять лет в БМГ стали самой счастливой порой в моей журналистской карьере. Я возглавил газету, которую читали, помимо Петербурга, во всех областях Северо-Запада и, что немаловажно, в Москве. В этом огромном королевстве у меня был всего один начальник, и этот человек обладал огромным политическим весом, который позволял нам быть воистину независимыми. Для журналиста писать то, во что веришь — несбыточная мечта. Мы не просто могли критиковать власть, мы были обязаны это делать. Власть сообразно своей природе за это на недолюбливала, но уважала. Не буду подробно распространяться о подвигах, скажу лишь, что благодаря непримиримой позиции БМГ, Петербург не потерял тогда многие памятники архитектуры в центре города, а тысячи нуждающихся бедняков получили помощь благодаря «Общественной приемной» при нашей Медиа-Группе.
Газете «Невское время» имела прочную репутацию либерального издания. Костяк коллектива составляли проверенные борцы за свободу слова, которые весь смысл своей своих профессиональных усилий видели в том, чтобы подавлять инакомыслие. Никакого заговора против правды. Никаких злобных инсинуаций! Эти люди действительно боролись со свободой во имя свободы! Любимый ленинский вариант! Всю жизнь они страдали от запретов, маялись от единомыслия, ломали идеологические оковы, и вот, наконец, сломали. Ура! Демократия! Свобода! Кто против свободы?! Казнить его! Напоминает анекдот:
В партизанский отряд попал в плен грибник и говорит удивленно:
— Мужики, вы че? Война уже давно закончилась?
Командир партизан задумчиво трет лоб.
— Да? А чьи же поезда мы до сих пор под откос пускаем?
Даже самые умные из либералов становились в тупик, когда сталкивались с иной точкой зрения. Сергей Ачильдиев искренне пытался достучаться до моего сердца:
— Миша, но ведь это же бред! (бред — любимое словцо по обе стороны идеологических баррикад)
— Сережа, это просто другая точка зрения. Автор имеет на это право.
— Но это же мракобесие! Эту точку зрения давно опровергли.
— Кто?
— Как кто? Да все!
