Паша помолчал, потом посмотрел вверх. Он кинул туда лишь один быстрый взгляд, надеясь, что он, может быть, ошибается, что на этот раз платье сестры не задралось до бедер, может, она подоткнула его, может быть, ее белые трусики и внутренняя часть бедер не были видны двум подросткам, когда они таращились на нее, а она бросала им ягоды.
Но он не ошибался.
– Таня, спускайся, – велел он, со вздохом отводя взгляд.
– Почему? Залезай ты сюда! Хочешь вишен?
– Нет!
Она все равно бросила ему несколько ягод, но он отмахнулся от них и повторил:
– Просто слезай, ладно?
Татьяна спрыгнула вниз, как кошка в цветастом сарафане, приземлилась на пятки, согнув колени, почти бесшумно. Выпрямившись, она заглянула в лицо Паше:
– Да что с тобой?
– Ничего. Таня, когда ты…
Он умолк. Лицо Татьяны разгорелось, она радостно улыбалась, и он просто не смог ничего сказать.
– Когда я что?
– Ничего, забудь. Пойдем. Даша варит картошку.
– О, картошка! Ладно, я побегу. Никогда не пробовала такого деликатеса. Где она это раздобыла?
– Иди, насмешница! Можешь и не есть.
– Я поем вишен, – сказала Татьяна, подталкивая брата, но у него настроение было отнюдь не игривым.
Когда они пришли домой, Татьяна скрылась в своей комнате, чтобы почитать, а Паша вышел наружу, к Даше, которая чистила картошку. И неуклюже сел рядом с ней:
– Даша, какие у тебя планы насчет Тани?
– Ох нет, что она в этот раз натворила?
– Знаешь, где я ее снова нашел?
Даша засмеялась:
– На той вишне?
Паша выразительно кивнул.
– Так поговори с ней, Паша. – Она улыбнулась.
– Ты ее сестра. Такой разговор лучше оставить для девушек.
– И ты думаешь, это
– Ей на следующей неделе четырнадцать! Она больше не может быть такой рассеянной! Она уже не ребенок.
Даша, все так же улыбаясь, тихо сказала:
– Но, Паша, она и есть ребенок.
– Ну, это не совсем так.
– Так поговори с ней.
– Я не могу. Поговори ты.
– Ты хочешь, чтобы она к кому-то прислушалась? Тогда пусть дед поговорит.
И тут раздался сильный голос деда, от грядки огурцов, где его не видели Даша с Пашей.
– Я с ней не стану разговаривать. – Он поднялся над огуречной ботвой, держа в руках бечевку, его густые седые волосы были растрепаны. – Думаю, если с кем-то и следует говорить, так это с теми твоими друзьями, Паша. В конце концов, это же не Татьяна ведет себя неподобающе.
Даша с Пашей промолчали.
Дед несколько мгновений всматривался в них, потом сказал:
– Вам обоим что, больше нечем заняться? Как только вы ей все объясните, она больше не сможет с ними дружить. Хотите испортить ей лето? Ох, и еще… Она больше не станет с тобой бороться, Паша, или щекотать тебя, или целовать тебя ни с того ни с сего, не сядет к тебе на колени. Никогда больше не станет делать того, что делает теперь, и все из-за этой проклятой вишни. Ты этого хочешь?
Брат и сестра молчали.
– Вот так-то, – продолжил дед. – Ваша сестра знает все, что ей нужно знать. Даша, почему бы тебе не рассказать ей, как
– Поговорить с дикарями о чем? – спросила Татьяна, спускаясь с крыльца.
– Ни о чем, ни о чем, – ответила Даша.
Дед чмокнул Татьяну в макушку и снова принялся подвязывать огурцы к опорам.
Паша спросил, слышала ли Татьяна их разговор.
– Да, я слышала, как вы кричали.
– А о чем кричали, слышала?
– Если бы я каждый раз прислушивалась, о чем кричат в этой семье, я бы ни слова не прочитала. – Татьяна усмехнулась. – Расскажите, из-за чего шум.
– Да так, ни из-за чего, – сказала Даша. – Иди накрой на стол, ладно? И хлеб нарежь. И не забудь для меня отрезать горбушку потолще.
– Можешь съесть хоть весь хлеб, тогда станешь красивой и толстой! – засмеялась Татьяна, убегая в дом.
Вечером, после ужина, дед и Даша наблюдали за тем, как Татьяна с Пашей шумно играли в домино. Таня, как обычно, выигрывала, а Паша, как всегда, горевал, проигрывая. Они сыграли пятнадцать, шестнадцать партий, и Паша проиграл их все.
– Ну как? Скажи, как ты это делаешь? Почему ты всегда выигрываешь? Ты как-то мошенничаешь, я знаю! Дед, сыграй с Татьяной, посмотрим, сможешь ли ты ее обыграть.
– Я обыгрываю ее в шахматы, мне и этого довольно. – Дед улыбнулся Татьяне.
Предоставив Паше горевать, Даша ушла с дедушкой на скамью в заросшем садике. Чуть повернувшись, дед сказал:
– Даша, не выдыхай ты свой дым прямо мне в лицо!
– А что ты скажешь, если твоя Таня начнет курить? – спросила Даша, отодвигаясь.
– Я ей скажу, чтобы не дымила мне в лицо.
Даша вздохнула. Ну почему она вечно подозревает, что дед, хотя и любит ее, все же слегка не одобряет ее образ жизни, ну, вообще она ему нравится, скажем, меньше, чем Таня. Паша, единственный мальчик, был вне упреков. Почему и не Даша тоже? Не все ли равно, что она делает или чего не делает? Разве она не готовит и не убирает, разве не заботится о младших так, как будто она их мать?
Дед обнял Дашу, и она выбросила сигарету.
– Я стараюсь, дедушка, – тихо сказала она. – Я постоянно борюсь.
– Даша, милая, это полезно – иметь внутренний конфликт. Сражаться.
