Воскресным вечером Кейт везет Дэвида на пристань к последнему парому. Они приезжают, он наклоняется, целует ее и говорит:
– Ты слишком много пьешь.
Кейт хочет запротестовать, но не успевает вымолвить ни слова. Дэвид продолжает:
– Если так пойдет и дальше, станешь как твоя мамочка. А ведь этого никто из нас не хочет.
Он выходит из машины и становится в длинную очередь людей, возвращающихся в будничную жизнь после отличных летних выходных. Кейт ждет – вдруг муж помашет, – но автомобиль позади сигналит, и ей приходится уехать.
Дэвид высказал свое мнение.
И он прав. Она слишком много пьет.
Все началось в воскресенье двадцать пятого мая. После окончания базовой подготовки Тигра отправили за океан, на Центральное плато Вьетнама. Они с Экзальтой пошли на бранч, и Кейт так напилась, что Дэвиду пришлось выносить ее из «Юнион Клаб». Дома она вырубилась в спальне за задернутыми шторами, хотя было всего три часа дня. Проснулась в полночь, поняла, что во Вьетнаме сейчас полдень, и начала рыдать. Матери по всей Америке держались стойко, укрепленные любовью к стране и ненавистью к коммунизму, но Кейт не могла справиться с эмоциями. Тигр обладал хорошими инстинктами и уличной смекалкой, из него получился идеальный солдат, его отец был кадровым военным. Кейт следовало чувствовать уверенность и гордость, но она могла думать лишь о том, что может больше не увидеть сына.
Как ни жалко прозвучит, алкоголь – единственное, что ей помогает.
Дома, в Бруклине, когда Дэвид уходил на работу, а Джесси – в школу, Кейт открывала бутылку «Шабли», которую приканчивала к обеду. Днем она пила водку с содовой – в отличие от джина водка не пахла, – а потом, после возвращения Дэвида, наливала себе и мужу по стакану скотча, который они потягивали, пока смотрели Уолтера Кронкайта. Затем к ужину открывали бутылку вина, а заканчивался день глотком хереса или черничного бренди.
По мнению Кейт, все было не так страшно. Всего-то девять или десять бокалов за день, меньше чем по одному в час, хотя иногда вечером она выпивала несколько мартини за ужином, как в ту субботу в «Шкипере». Ужин они начали с шампанского, чтобы отпраздновать первый выходной Дэвида на острове, хотя, по-честному, это был фарс. Муж ненавидел Нантакет. Хотя Дэвид бы возразил, что любит сам остров, но ненавидит жить под одной крышей с Экзальтой, в ее доме. Особняк, даже вместе с «Пустячком», стал тесным для разросшейся семьи, а жить по правилам Экзальты оказалось тем еще испытанием. Дэвиду также не нравилось, что их общественная жизнь вращалась вокруг клуба «Поле и весло», где он не чувствовал себя частью сложившегося общества или даже просто желанным гостем.
Во время ужина в «Шкипере» Дэвид предложил:
– В фирме выдался удачный год, мне выплатят хороший бонус. Давай купим свой дом.
Он стал рассказывать, какое видел объявление о продаже дома в Мадакете, летнего коттеджа с отличным видом на Атлантику.
