Я прокручивала это, как булыжник в кофемолке. Вот-вот башка треснет и разлетится кусками, звеня и посвистывая. Ну что такого случилось-то – бабушка… и не могу дальше. Слово не могу сказать.
Кажется, если я сейчас это произнесу – наступит конец света, не для меня одной, а натуральный, с обрушением несущих конструкций, грязной волной размером с небо, с тленом и мраком всего живого, Иероним Босх ожил и танцует, безумно смеясь над грешниками.
Ох, нет.
Второй курс был полегче первого, без потрясений. Новый год через три дня – первый в моей жизни Новый год в общаге уже был в прошлом году, второй раз неинтересно, поэтому за месяц у меня уже есть приглашения в разные компании. У мамы день рождения, а я не смогла дозвониться – это царапнуло меня неопределенной досадой проваленной традиции.
После суматошного дня, сдачи зачета и оголтелой укладки локонов в салоне пришел вечер – через несколько часов наступит Новый год.
– Ты готова? – высунула нос из-за дверцы шкафа Раджни по кличке Колибри: она сверкает и переливается шелковым сари, браслетами и гладкими волосами.
– Я не пойду, – почему-то говорю я. Это более чем странно – плохое настроение не из моей оперы, да уж тем более в Новый год!
Общага гремела и пела, но я закрыла дверь. И звуки не дразнили меня, не мешали, я пыталась думать – наверное, я тоскую по дому. Может, я выдохлась от суеты? Или, может быть, я так сильно скучаю по Дону Педро? И стала представлять себе, где он и с кем, и как он веселится без меня, и вовсе обо мне не думает, и растравляла в себе тоску сильнее – от любопытства, в чем же причина? Нет, мне было все равно. Не Педро. Что-то другое набросило на мои помыслы серое покрывало тоски – как писал незабвенный Инаятуллах Канбу в поучительной «Книге о верных и неверных женах».
Сессия прошла, как во сне, никаких неожиданностей. Филфак – feel fuck, как говорит Серега Веретило по кличке «Маяковский», тут учиться – просто читать книжки и маяться дурью. Ничего, доучусь, потом еще что-то придумаю – наверное, пойду в кино.
Непонятно, что это было со мной, но все прошло, прошло – прошло же? Есть ощущение, что где-то что-то важное упущено, но это пройдет, мне всего 19 лет, и впереди – карнавал!
Почему-то приехала мама.
Она была какая-то странная: потемневшая, с платочком на голове – никогда она не носила никаких платочков.
– У меня голова стынет и потом болит, – нехотя сказала мама. – Чем она тебе мешает?
– Ма, ты чего? – поражалась я, глядя, как не к месту она хватается за уборку, отвечает невпопад.
Манджу, моя подруга-индианка, оставалась с ней без меня и, придя как-то раз, я заметила, что у них обеих заплаканные глаза.
– Что-то мне нравится ваш трогательный союз, – вышучивала я их дружбу. – А мне не скажете, что у вас за трагедии?
– Я рассказывала про свою маму, – пряча глаза, оправдывалась Манджу. – Ну, про то, что не видела ее уже год.
Один раз мама спалила обед, это уж совсем было на нее не похоже.
Я же радовалась ее приезду, как маленькая: таскала ее по гостям, приглашала к себе народ, угощала гостинцами, мама старалась быть со всеми приветливой и любезной, но все через силу.
– Мам, ты чего приехала тогда? – обижалась я. – Который раз добираюсь одна, и ничего, все отлично.
Мама и Манджу переглянулись.
– Что? – насторожилась я. – Вы что-то от меня скрываете?
– Нет, с чего ты взяла, – еле шевеля губами, отнекивалась мама.
– По-моему, ты нездорова. Как вы мне надоели со своим героизмом! Пошли к врачу.
Мама отчаянно мотала головой и обещала прийти в себя.
Накануне отъезда я радостно укладывала сумку.
– Смотри, что я бабушке везу, – показала я маме меховые тапочки. – Олений мех внутри! Прозводство чукчей!
– Твой враг пусть бабушке подарки везет, – пробормотала мама и побледнела. Манджу встревоженно положила ложку.
– Что такое? Почему ты так сказала? – Пораженная, я смотрела во все глаза то на маму, то на Манджу.
– Да ничего, – стоя перед зеркалом, мама повязывала косынку заново. – Манджу, запишешь мне рецепт этой тыквы – очень вкусно!
– Ты мне скажешь, наконец, правду? – решительно подступила я к ней. – Что-то с бабушкой?!
– Я не хотела сейчас тебя расстраивать… у нее паралич. Она не может говорить, – глядя мне в глаза, призналась мама. Мне показалось, она была честна до предела.
– Паралич? Но она же выздоровеет? Мам!!!
– Все будет хорошо, – слабо улыбнулась мама и стала собирать посуду, хотя мы еще не доели.
На вокзале надо было сидеть пару часов до поезда. Скоро придет Танька – мы ехали в Батуми вместе, и я предвкушала встречу.
Мама своими запавшими глазами раздражала, и я зудела, что надо обязательно пойти к врачу, потому что – она на себя не похожа, и что это такое, как так можно себя не щадить, куда она поехала за мной.
– Надо Таньке сказать, в каком мы зале, позвоню из автомата, – спохватилась я.
Танька почему-то потребовала поговорить с моей мамой.
– Что у вас за дела такие секретные? – недоумевала я, передавая маме трубку.
– Да, Таня, – угасшим голосом ответила мама. – Нет. Нет еще… Да, знаю. Да, конечно.
