Только одно стремление заполнило меня до предела: найти и увидеть ее. Люди что-то говорили вокруг, но из невнятного шума мне нужно было только – номер палаты.
Я оттолкнула медсестру, растопырившую руки, и ворвалась в реанимацию.
Она лежала на кровати ровно, со своим римским профилем и царственной головой, глаза были закрыты, лицо умиротворенное. Что-то ударило меня пониже ребер, и я, как в детстве, схватила ее куда попало – чтобы не смела притворяться.
Бабушка тут же открыла глаза, ее лицо осветилось, она потянулась ко мне, и в то же мгновение чужая сила оттащила меня за шиворот прочь из палаты, в коридор. Запутавшись в собственных ногах, готовая уничтожить всякого, кто посмел до меня дотронуться, я резко отшвырнула чужую руку, обернулась – передо мной стоял доктор.
– А ну-ка пошла отсюда…
– Я не пускала, доктор, она на меня ноль внимания, как пациентов лечить, если такие дикие родственники?!
Светлоглазый рыжеватый доктор смотрел на меня исподлобья.
– Ты понимаешь, что могла ее убить?
Я ничего не понимала, но заплакала. Мир вокруг меня потерял четкие линии, стал оползать и размываться, тусклая лампочка освещала серую стену, и на улице было лето.
– После инфаркта человеку важнее всего покой, – объяснял мне доктор в кабинете, когда я выпила воды, отдышалась и стала понимать человеческую речь. – Ей опасен любой стресс, нельзя ни огорчаться, ни слишком сильно радоваться. Она сейчас еще очень хрупкая. Не обижайся, что я тебя так…
Я мелко кивала, стараясь собрать губы, чтобы они не дрожали так заметно.
– Хочешь еще воды? Тебе тоже валерьянка бы не помешала. Мзия, накапай ей стопочку.
Медсестра – на этот раз другая, полная женщина с округлыми руками, поднесла мне кофейную чашку с отбитым краем и ласково потрепала по голове.
– Тут и не такое с народом делается. Выкарабкалась твоя бабуля, теперь – уход и покой. Бабуля же?
А доктор продолжил:
– В общем, так. Пока не ходи к ней. Потерпи. Это ты себе делаешь хорошо, когда влетаешь, как ракета, и вся такая пылаешь любовью, – не обижайся, повторюсь. Ей ты сделаешь плохо. Еще немножко, и пущу. Договорились?
Через несколько дней – я сдавала какие-то экзамены, шла на медаль, класс гудел про выпускной, я еще и платье ходила выбирать, – мне удалось войти к бабушке.
– Ба, можно я прилягу с тобой? – Плевать на доктора, я сойду с ума, если ее не обниму.
– Смотри, что у меня с руками. – Бабушка стала говорить тише обычного. – Облезаю, как змея.
Мы тихо засмеялись.
Я держала ее руку и снимала старую коричневую кожу, обнажая новую, розовую, совсем молодую.
– Это я неделю ничего руками не делала, и вот, – удивлялась бабушка.
Я потянулась рассматривать ее ноги. Ступни облезали точно так же, и я с восторгом снимала кожу с ее сухих пяток.
– Не трогай, мамочка, – стеснялась бабушка. Я мотала головой и продолжала нежно отслаивать лохмотья старой кожи.
– Кто мне все время говорил – «змеиное отродье»? А сама-то!
Доктор приходил и осуждал, но уже нестрого.
Бабушку выписали. Она стала тихая и часто спала. Я забегала проверить, что она дышит, целовала ее и уметалась по делам.
А дальше – я уехала.
