– Я – Шикх Хассен из Туниса, – нараспев произносит похожий на джинна из лампы араб, сосед по этажу.
– Хассен – это же Хасан? У меня папа Хасан, – сообщаю я гордо.
Я знакомлюсь со всеми подряд, вокруг меня – вечный карнавал, круговорот веселья, танцев, болтовни и хохота. Каждый ужин – в компании, где нет двух одинаковых этносов. Ну, может, два белоруса подряд есть, но они – коренные, а остальные – все сплошь фестиваль дружбы народов.
– Тогда я буду здесь твой папа Хассен, – подкручивает тонкие, как у Сальвадора Дали, усики, тунисский друг.
– Киф эль халь? – кричу я каждое утро пробегающему с кипящим чайником папе Хассену.
– Маладе-е-е-е-ес, – отзывается эхо, стукаясь об стенки длинного коридора.
– Моя бабушка – мусульманка, – объясняю я. – Каждое утро и каждый вечер я слушала «Иль алла иллела, Мухаммеде ресулла…», а дальше не помню.
– Бабушка – мусульманка, а ты – нет? – удивляется папа Хассен.
– Грузия – православная, – обьясняю я. – Только аджарцы триста лет были под турками, ну и вот.
– Как странно, – удивляется тунисский папа. – У бабушки есть Коран?
– Есть, конечно, – только очень старенький, все листы распадаются.
– Держи, – протягивает папа Хассен новенькую книжечку Корана в золотисто-коричневой обложке.
