Соседка тут же высовывает голову, но, открыв было рот, шевелит извилинами и догадывается: это не ее позвали, а…курицу.
– Наконец-то! Фу-у-ух, – схватив окончательно обезумевшую птицу за крылья, бабушка с победным видом поворачивается. – Сейчас она у меня денек посидит без еды, очистится, а потом я знаю, что с ней делать!
Лутфие скрывается, не в силах ничем ответить на такой сокрушительный удар.Вечером на ужин мы ели бабушкино коронное блюдо, «курицу с рисом», по-другому – деревенское харчо с орехами, уцхо-сунели и кинзой. Аромат дурманит голову и смягчает душу.
– Теперь она сто раз подумает, прежде чем моих детей трогать. – Бабушка режет свежий хлеб, и корочка аж повизгивает под ножом. – А землю она так и не отдаст, – вздохнула бабушка.
Папа дипломатично промолчал и налил вина.– Если твой папа хотел на старости лет игрушку, родил бы себе еще и мальчика, – желчно говорит бабушка, не одобряя папиного стремления обучить меня мужским делам.
Папа учит меня водить машину, правда – до педалей я достаю с большим трудом, поэтому решено отложить шоферство на годик, а пока я съела ему мозг чайной ложечкой насчет ружья.
О, какая острая зависть гложет меня каждый раз, когда настает сезон охоты, и ранним утром папа с такими же, как он, стрелка́ми, надевает высокие сапоги, непромокаемый плащ, ягдташ, патронташ и – самое главное! – перекидывает через плечо ружье, начищенное шомполом и ухоженное, как танцовщица варьете «Фридрихштадтпалас»!
Собаки обезумевают от восторга и прыгают выше себя, через голову и обратно. В стылом осеннем воздухе пахнет порохом и мокрой псиной.
– Па, – совершенно не надеясь на понимание, завожу я круглую песню – может, пробью дыру в голове, и папа сдастся.
– Дурочка, что ли, – свирепеет папа, – еще не хватало сопливую девчонку таскать по болотам. Промокнешь, потеряешься, плакать начнешь – где мне с тобой возиться!
– Не буду плакать, па, ты что, – цепляюсь бульдожьей хваткой за малейший край слабины.
– Если ты только посмеешь на охоту пойти, уеду, и духу моего здесь не увидите! – на всякий случай предупреждает бабушка, собирающая на кухне провиант для охотников.
Папа делает мне большие глаза и пожимает плечами – дескать, я бы рад, но сама видишь, дело казуистическое.
Провожаю взглядами машину, высунув нос через ворота, бреду в дом.
Пока они меня побеждают, но мысль работает, и вскоре придумывается новая стратегия: надо двигаться не нахрапом, а поэтапно, стэп бай стэп [23] .
– Па, стрелять-то меня можешь научить? – подбираюсь я к уставшему отцу семейства.
– Шустрая какая, – сонно прикрыв веки, говорит папа. – Сначала разбирать-собирать-чистить научись.
Маскируя внутренние фейерверки, молча киваю.
Папа зря надеялся, что я забуду, поленюсь или отложу – утром встала над душой, как кредитор с просроченным векселем.
– Дай хоть побриться, – возмутился он. Я покладисто жду и наблюдаю, как вкусно скрипит бритва по лицу, пропахивая на пенном поле чистые борозды. Бабушка одним ухом слушает нас, но мы в сговоре и друг друга выдавать не намерены, потому что влетит обоим, и не один раз.
В папиной комнате на кровати разложено разобранное ружье. Скрепя сердце, учу детали, сборку-разборку, потом папа дает чистить «Гекко» шомполом – это уже ближе к делу!
– Теперь сделай мне пыжи, – переходит на следующую ступень папа.
Вздыхаю, но прилежно режу обложки старых учебников на пыжи специальной штучкой: как-никак это приближает меня к вожделенной цели.
– Итак, – папа обстоятелен и сверхосторожен, – упираешься прикладом в плечо. Плотно упираешься! Потому что будет отдача, и чтоб тебе плечо не снесло.
Еле держу тяжеленное ружье на весу, но терплю – если сейчас не оправдаю оказанного мне высокого доверия, прощай, охота!
– Так, во что стрелять будем? – Папа оглядывает из окна окрестности. – Смотри – вон на винограде длинный усик, видишь?
– Ага. – Еле выцеживаю, подрагивая руками.
– Наводим цель… мушка ровно посередине… все на одной линии… нажимай курок!
Залпом меня, во-первых, оглушило, во-вторых, отбросило к стене, в третьих – плечо-таки получило свою долю экстрима. Но кого это волновало – папа и я высунулись наружу и заорали:
– Попала!!!
Потом папа посмотрел на меня, я – на него, и мы сообразили, что звук наверняка слышали не только мы.
– Скажу, что в ворону стрелял, – придумал папа.
– А синяк откуда? – подозрительно спросила бабушка. – Ты еще спроси, где ворона! – выпалила я и поняла, что погорела.
