Наш дом пока недостроен, со своими неоштукатуренными стенами выглядит как затесавшийся в компанию важных господ неотесанный чурбан, бабушка ворчит:
– Что за манера – делать все такое: уа-ха-ха!
И руками показывает что-то несуразно большое.
– Сделал бы человеческий домик на четыре спальни, раз-два и готово, покрасил, обставил – легко! Нет, надо беспокоиться – что люди скажут. Они все равно что-то скажут!
Бабушка разговаривает со мной снизу – она опять что-то делает нескончаемое огородное, я разлеглась в своем тунговом убежище и чищу очередной персик. Это особенные персики – внутри ярко-желтые, сочные, половинки отделяются от багровой колючей косточки сами собой, а шкурка отслаивается, как обгоревшая на солнце кожа, легче легкого, сворачиваясь в красно-желтые лохмотья.
Остановиться невозможно – два персиковых дерева, выращенных мамой, дали плоды первый раз, да так щедро, что ветки приходится подпирать.
– Ешь, ешь, только что сорваны, совсем другой вкус, живые витамины, – одобрительно бухтит бабушка, тюкая мотыгой.
По пальцам течет густой сок, капает на раскрытый журнал «Наука и жизнь» – ах, карандаш забыла, я же «Кроссворд с фрагментами» хотела заполнить.
Ветерок холодит вымазанное лицо.
– Ты что, не помнишь, как папа дом строил? Вечером посидят, выпьют, споют, нарисуют комнату, утром – заливают фундамент!
Мы хохочем.
– А что ты там посадила?
– Каштан. – Бабушка присаживается на пенек и вытирает раскрасневшееся лицо. – Это не сейчас, а весной, надо же его окопать. Хорошее дерево, я люблю.
Каштанчик посреди взрослых яблонь и груш смотрится ребенком.
– Надо бы мне и на своем участке поработать, – задумчиво говорит бабушка. – Поедешь со мной?
– Ура-а-а-а, – впологолоса радуюсь я. Бабушкина деревня – моя любимая, там все только и ждут, что мы у них остановимся на ночлег.
– Когда уже у меня будет домик, – произносит бабушка, думая вслух.
– Ага, – поддакиваю я, очищая последний персик.
Проект для бабушкиного дома начертил дед моего одноклассника, оказавшийся приятелем дяди Шукри.
Домик был нарисован со всеми подробностями, включая шпалерные розы, тени на ступеньках и шторы, перевязанные витыми шнурами. Мы с бабушкой расстилали его на столе и разглядывали, и у обеих было чувство, что до счастья рукой подать, дом почти что готов – еще чуть-чуть, и мы потрогаем его стены.
Это был небольшой бельетажный домик, с пятью ступеньками у кружевного крыльца, с тремя окошками на фасаде – деревенским бы он точно не показался достойным внимания, они бы наверняка раскритиковали дядю за то, что вот – чиновник на службе государства, а матери пожалел хороший дом отстроить.
А бабушке и мне этот домик рисовался в самых радужных красках – и мы планировали, как я буду приезжать к ней и оставаться ночевать, и во дворе зазеленеет трава, как в Раче у Лубы-бебо, и в траве затеряются цыплята, и на кухне будет в углу бухари – камин, в котором бабушка испечет в кеци форель, и мы обязательно заведем собаку, лохматую и ушастую, и она будет не спать ночами и греметь цепью.
– Или мы будем ее спускать на ночь? Как дядя Джемал своего людоеда?
– Да ты что, – пугалась бабушка, – а ну загрызет кого.
– Наша собака будет добрая, она никого не загрызет, – возражала я, уже в мечтах со страшной ручной собакой на поводке.
– Да на черта мне добрая собака, – сердилась бабушка, – мне охранник нужен! Я же там одна буду.
– Почему одна? – терялась я. – Ах, да…
Если домик в самом деле состоится, бабушка уйдет и не будет в ежеминутной доступности. И тревога брала мое сердце двумя пальцами. Домик хотелось, но только чтобы бабушка была со мной все равно.
