Я пробегаю наш угол сто раз на дню: то из школы, то в музыкалку, то за хлебом, а то за лимонадом – пустые бутылки гремят в пакете, и каждый раз улавливаю обрывки новых лекций.
– …клянусь мамой, Ошо Раджниш такого не говорил! Ко мне в руки попала его книга…
– Ну что ты говоришь – он не записывает ничего.
– Не он, так ученики стенограмму сделали – я тебе про дело, а ты мне про формальности!
– Ну говори, говори, чего вычитал…
Ага, Ошо Раджниш, наматываю я на ус.
В следующий пробег до моих ушей доносится:
– …и в этой «Белой книге» такое понаписано – озвереешь! Про Солженицына было в последнем выпуске, обложили его последними словами – не иначе, хотят его до самоубийства довести…
Господи, что за «Белая книга» еще?
Иду после сольфеджио и слышу про некоего Севу Новгородцева, который есть самый крутой музыкальный критик в мире.
– …а наш Жора Мачавариани ничем не хуже, и даже круче, может быть, только он тут киснет, а сравнить уровень – Жора консерваторский!
– Сева, может, тоже консерваторский, суть не в этом…
А Жору и я знаю, кто же его не знает! Его программу «Это эстрада» ждут, как синей птицы – когда прилетит, никто не знает, а счастья – на год!
Компания умников всегда вежливо здоровается с бабушкой, она отвечает с нежнейшей улыбкой.
– Один тут к твоей сестре клеился, но эта публика не для семьи, – тихо сообщает она, когда мы отходим на порядочное расстояние.
– Почему? – удивляюсь я.
– Не оглядывайся, – одергивает меня бабушка. – Они целыми днями на улице торчат и только языками мелют, какой жене это понравится?
Разглядывать их в самом деле неловко, но одного из них ни с кем не перепутаешь – благодаря длинной бороде и волосам до плеч.
– Это художник Джонни, – объяснили мне дома. – Добрейшая душа, но чокнутый.
Городок наш чокнутыми буквально наводнен: у каждого квартала есть свой собственный гиж [31] . Каждый сошел с ума по-своему и живет в тихом и красочном безумии, добавляя городу яркости, настроения и тона.
На нашей улице живут одни из самых симпатичных – старухи-собачницы. Каждый день они выходят с пакетами, полными объедков, и кормят бродячих собак.
– Это мать и дочь, надо же, как это они вместе чокнулись, – удивляется бабушка. – Говорят, они жена и дочь белогвардейского офицера, он отсюда уплыл в Стамбул, а их оставил, вот они и помешались.
Если приглядеться, можно убедиться, что в самом деле одна намного старше другой, а та, что помоложе, – всегда перетянута в талии широченным поясом с пряжкой.
Из-за них на нашей улице стянуты все подразделения городских собак – они живут огромной копошащейся стаей, вызывая нарекания приличных жителей. Я тоже люблю собак, и они меня любят, только мне никто не разрешит привести их в дом. Вырасту, волосы распущу, надену широкий пояс с шикарной металлической бляшкой, а собаки будут виться вокруг меня стаей – и все будут смотреть и говорить: это та самая девочка с собаками, какие у нее красивые волосы!
Описываю бабушке свою мечту.
– Не приведи Господь, мало тут чокнутых, еще и тебя к ним не хватало! – пугается бабушка.
Нам навстречу идет старенькая учительница музыки – в кедах и лихо заломленном берете. Она каждое утро совершает пробежку, белоснежные пряди одуванчиком окружают сморщенное лучезарное лицо.
– Это тоже чокнутая? – спрашиваю я на всякий случай.
– Можно и так сказать, – посмеивается бабушка, и две старушки чинно здороваются друг с другом.
– Чу́дная, чу́дная у вас девочка! – восклицает старушка, я удивляюсь, откуда она знает, чу́дная я или нет.
– Вы такая молодец, – подхватывает бабушка, – ни одного утра не пропускаете!
– Ну что вы! – ахает старушка. – Жить рядом с морем и упускать этот воздух! Вы, я смотрю, тоже не из ленивых!
Бабушка смущенно тупит взор, как девочка.
– У меня такие дети, такие дети, для них мне хочется жить, дорогая, – оправдывается она.
– Бегите, а то скоро солнце как начнет жарить! – выпаливает старушка и стремительно топает дальше, энергично размахивая руками.
– Как ее зовут? – спрашиваю я.
– Не знаю, – безмятежно отечает бабушка.
– И вы столько времени болтали? – пораженно оглядываюсь я на старушку.
– Когда столько лет видишь человека в своем городе, он уже как хороший знакомый, зачем мне его имя, – объясняет бабушка.
Через каждый квартал кто-то да непременно здоровается, почтительно осведомляясь о здоровье и делах.
Потресканный асфальт подсыхает после утренней поливки, заросшая мхом ниша в стене скрывает меня на то время, пока бабушка беседует с незнакомыми хорошими людьми.
– Одна и та же песня: замуж, замуж?! Ну сколько можно! Мне, между прочим, еще мало лет! У меня, может, другие планы на жизнь! Я вообще не хочу ни в какой замуж, у тебя других тем нет для разговоров?
Бабушка в очередной раз сказала свое коронное «задницей дверь откроешь» – на этот раз по поводу игры в футбол и бесконечного валяния с книжками, а я уже в том возрасте, когда хочется дерзить кумирам детства.
Она прекратила перебирать лобио, подняла очки на лоб и хотела продолжить пикировку, но вдруг лицо ее разгладилось и засияло.
– Ты моя гордость, – сказала она мягко. – Ты стоишь пятерых мальчиков! Что бы со мной было, если бы ты не родилась, а? Я бы давно умерла! Молодец моя дочь, не женщина, а герой!
