Я отбросила книжку, обняла ее и стала душить в приступе любви.
– Стой, стой, глотку сломаешь! – закашлялась бабушка.
– А ты меня почему не целуешь?
– Целоваться негигиенично!
Во дворе жарко, спускаться можно часа через два. Натэла опять стучит в своей ступке и мониторит двор, Динара скрипит тросом – вешает белье второй раз за день, Меги выбивает матрасы, и ошалелое эхо бьется по всем стенам квартала. Ветер подносит к нашим носам ароматы свежераспустившейся индийской сирени.
– С ума сойти, сколько Динара стирает – каждый божий день по два троса! – отмечает бабушка между делом. – Молодец, молодец, никогда без дела ее не увидишь!
– Да где она столько грязного белья берет?! Я пронаблюдала один раз: одни и те же кофточки она по два раза перестирывает, ей просто заняться нечем!
– Или она, может, обет какой дала насчет стирки? – мимоходом выдвигает версию бабушка, но потом спохватывается и продолжает воспитательный процесс: – Так ты, значит, замуж не хочешь. Твоя мама тоже не хотела, еле выгнала ее, все хотела наукой заниматься. А сейчас – смотри!
– Ага, – подхватываю я. – Вот завидная доля, ничего не скажешь. Диссертацию даже не может дописать, все для нас бегает. А я, может, так не хочу. Я, может, другая, на вас не похожа. Я что-то не очень понимаю, я человек или кто? У меня есть право иметь свое мнение?
– Другая она! – бабушка отложила тазик. – Будь ты хоть академиком, а без семьи женщина – пустое место. А ну-ка иди сюда, я тебе что-то покажу.
Мы встали возле окна. Интересно, чего я в этом дворе не видела?
– Вот смотри, – бабушка взяла меня за шкирку, но – нежно, без насилия, – ты вон тот двор знаешь?
– Конечно, знаю, – возмущенно вырвалась я, – мы туда мяч сколько раз забрасывали!
– А ту женщину знаешь?
– Как зовут, не знаю, а так – как раз она мяч и кидала обратно.
– А почему не знаешь?
– Здрасте! Никто не знает, вот почему. А ты знаешь?
– И я не знаю. Теперь слушай меня внимательно. Она – прислуга.
Я поразилась настолько, что утратила дар речи, а это из ряда вон.
– Мы же в Советском Союзе живем, дидэ! Ты что-то путаешь! У нас никаких прислуг быть не может! Там что, другая страна, что ли?
Бабушка начинала сердиться.
– Лишь бы языком молоть, в голове пусто, как в горшке, потому и гремит! Ты хоть понаблюдай за ней немного, и выводы сделай!
Двор был в самом деле какой-то несоветский. С нашего четвертого этажа виден кусок роскошного дома и зеленых зарослей. Та женщина, про которую говорила бабушка, сухая и коричневая, одетая в серые тряпки, с самого утра бегала и что-то делала: то кормила собак, то поливала клумбы водой из шланга, то скребла машину.
– Ладно, допустим, прислуга, – нехотя согласилась я. – А при чем тут замужество?
Бабушка пошла к тахте и снова взяла тазик.
– Да ни при чем. Она их дальняя родственница, этих врачей, – сказала она. – Ее взяли из деревни – сирота, образования никакого, семьи своей нет. Думаешь, эти люди такие плохие и ужасные? Вовсе нет. Они образованные, известные врачи, многого добились в жизни, ни у кого ничего не украли же. Им эта тетка и не нужна, ну что за работа такая – газон поливать?
– Но она же целый день бегает, – возразила я: социальное неравенство вызывало в моей душе острейший протест и желание бросать бомбы.
– Бегает, – буркнула бабушка. – Их собака тоже целый день бегает, и толк есть – вор туда не зайдет. Но что с ней будет в старости? Кто о ней позаботится? Родила бы ребенка хоть для себя, хоть без мужа, и вырастила. Самый благодарный труд – вырастить ребенка.
– Дидэ, ты рассуждаешь как-то странно! По-твоему, женщины только рожать должны? И если ребенка можно рожать без мужа, то зачем тогда вообще замуж выходить?
– Ничего ты не поняла, – вздохнула бабушка. – Она одинокая, понимаешь ты или нет? Одному выживать трудно. У нас говорят: одинокого человека и за столом жалко.
Вечером в остывающем дворе по кругу с журчанием носились ласточки, и мы собрали футбол на скорую руку.
– Ты – на ворота, играть не проси, – неумолимо отрезал кузен.
Мяч я отбила, Паата долбанул по нему второй раз, и тот, закрутившись, перемахнул через высокий бетонный забор.
– Который раз! Это тебе волейбол, что ли?! О-о-о, опять она на меня собаку спустит!
– Я пойду. – Любопытство толкало меня без определенной цели.
Женщина распахнула ворота и посмотрела на меня глубоко сидящими темными глазами.
– Мяч надо? – спросила она без улыбки, но и без злости, скорее – равнодушно.
– Простите, пожалуйста, мальчики меня послали, сами стесняются. – Бурачный цвет пополз от шеи к ушам.
Женщина молча скрылась за воротами, я же, вытянув шею, пыталась разглядеть двор в щелочку. Были видны красивые плитки, пальма, цветы и кусок лестницы. Там была явно странная жизнь.
– На, держи, – протянула женщина мяч.
Мой взгляд невольно скользнул вниз, на ее худющие ноги. Она была обута в простые резиновые калоши, которые были ей велики.
– Простите, – еще раз буркнула я.
– Ты на ворота встанешь или нет? – окликнули меня мальчишки.
– Все, не буду, устала, – махнула я рукой и пошла на скамеечку.
– Вот и играй с девчонками, чуть что – устала! – поддел меня кузен, но уговаривать не стал.
Как-то раз, идя за хлебом, я столкнулась с выходящей из ворот хозяйкой: дородная смуглая тетка сверкала бриллиантами и надвое расчесанными волосами цвета воронова крыла, а прислуга держала собаку.
– Не давай ему куриные кости, сколько раз тебе говорить. – Хозяйка не глядя защелкнула сумочку и вытерла виски кружевным крахмальным платочком. До меня донесся неземной аромат.
Я буркнула «здрасте» и пронеслась мимо, успев заметить, что худая женщина удивленно на меня глянула.
Деревянные ворота захлопнулись. За ними все-таки была странная, непонятная мне жизнь.
