Таня исчезла, не попрощавшись. В ее комнату заселились какие-то белобрысые люди, уходившие с утра на море и приходившие с ожогами.
Мы забыли о ней быстро.
В кафе-близнецах на бульваре давали самое вкусное мороженое в металлических креманках на черной ножке: они запотевали, мороженое оттаивало по краям, можно было его брать ложечкой – и твердого, и жидкого, смешивать во рту, и щуриться от ветра, дувшего с вечернего моря.
– Смотри – это не та девица, что с вами бегала? – толкнула меня бабушка.
В кафе-близнеце напротив за столиком сидела Таня. Она была в джинсах, вышитой распашонке и соломенной шляпе с твердой тульей, сидела, задрав ноги на соседний стул, и смотрела на море. Ее алый рот был печален, плечи свисали, как у спящей.
Время от времени к ней подходили нескончаемые молодые люди и, наклонясь, что-то ворковали, – она смотрела снизу беззащитно, отрицательно качала головой и даже отталкивала их рукой.
– Пошли фонтаны смотреть, – решили мы и поднялись, и я напоследок оглянулась.
Таня брела к морю, покачиваясь, ее поддерживал кто-то особенно настырный.
Музыку и брызги с танцующих фонтанов по пути к морю развеивал ветер.– Твоя мама ни в какую не хотела уши прокалывать, – сообщила бабушка, и было непонятно – одобряет она это или нет. – За всю жизнь чтобы женщина ни разу не захотела серьги надеть!
Гудела заблудившаяся в городе пчела, бабушка мыла зелень для салата, и плеск воды был особенно прозрачный.
– А у тебя же проколоты? – Я полезла к ее ушам. – Проколоты! А почему ты серьги не носишь?
– Заросли, наверное, – предположила бабушка. – Не трогай, щекотно!
– А у тебя вообще серьги есть? – озадачилась я. – Ты их вообще когда-нибудь носила? Что-то я такого не припомню.
Бабушка вздохнула.
– Какие еще серьги при моей жизни! Я уж и не помню, когда что-то на себя из украшений надевала.
Она отрезала попку огурца и прилепила себе на лоб.
– Хочешь тоже? – снимая тонкие полоски зеленой кожуры, спросила бабушка. – Ох, как прохладно!
Я протерла лицо огурцовыми полосками, и в самом деле стало прохладно.
– На тебе тоже на лоб, – протянула бабушка.
В миску быстро-быстро летели кружочки огурцов, ломтики помидора, полоски лука и горсть мелкой зелени.
– А мама мне всегда говорит: «кукольная красота не главное»! Или – «для кого ты прихорашиваешься?!» А просто для себя что, преступление? Интересно, я вообще не должна хорошо выглядеть?
Бабушка хмыкнула. Критиковать родителей при детях было не в ее правилах, и она дипломатично выражала свою точку зрения – иносказанием.
– Знаешь притчу про двух соседок?
Я слышала эту историю раз миллион, но, согласно дипломатии, сказала – нет, конечно, не знаю.
– Жили-были две соседки. У обеих мужья уехали на неделю в командировку. Одна решила порадовать мужа и надраила весь дом, от пола до потолка, всю неделю пахала, как будто нашатырем ей в задницу плеснули. И на себя у нее времени не хватило. Следишь за мыслью?
– Ну, – якобы озадаченно кивнула я.
– А вторая только и делала, что шила себе новые наряды, чистила перышки и отдыхала. Дом запустила – что твой хлев. И что произошло?! – драматично выдержала бабушка паузу, нарезая острый перец.
– Что? – азартно воскликнула я, поддаваясь.
– А то, что когда приехали мужья, красотка бросилась обнимать своего, вся такая свеженькая, духами благоухает, локонами трясет! Муж довольный, ахает от восторга, а на дом глянул – да и плюнул на него, подумаешь, не с ним же обниматься. А второй муж приехал – его чучундра в драном халате, в пыли и мусоре, зато дом блестит. Посмотрел бедолага на красавицу-соседку, потом на свою, а плюнуть-то некуда – и плюнул в жену!
– Фу-у-у-у-у, – скривилась я, излишне живо представив картинку. – Это же несправедливо!
– Кто же спорит, – согласилась бабушка, поливая салат уксусом. – Справедливости вообще нет. Раз так от нас хотят – что ж, надо впустить это в свою голову. Знаешь, что твой дед делал?
– Ну, – слушала я.
