Таня дала нам пластилин.
Ее комнату можно было рассматривать, как музей: над кроватью висели две скрещенные шпаги и американский флаг. На кровати лежала гитара, платья валялись разноцветной кучей на полке распахнутого шкафа, на крохотной тумбочке блестела гора флакончиков.
Мы зачарованно смотрели на Танины пальцы с алыми ногтями: из бесформенного кома пластилина они мелкими аккуратными движениями создавали чье-то лицо.
– Мефистофель, – кратко объяснила Таня, показывая нам окончательный результат. Дети растерянно промолчали, мне же лицо напомнило посмертную маску Бетховена.
Наши корявые цветочки и корзинки удостоились высочайших похвал, но были снова превращены в исходный рабочий ком.
– Вот это надо мазать на веки, – показывала Таня флакончик с кисточкой обсадившим ее девочкам. Мы, не дыша, смотрели, как она проводит ровную линию над ресницами. Таня пальцами растушевывала тени, густо взбивала загнутые ресницы, хлопала пальцем по губам, разминая алое.
– Я всегда все пальцами делаю, я же художница, – она так разговаривала с нами, будто мы что-то соображали.
– А давай я тебя накрашу, – повернулась она к Венере. Та замерла под Таниными пальцами, открыв рот. Мы потеряли дар речи от зависти.
– Тебе надо будет усики выщипывать, когда подрастешь, – прищурив глаз, оценивала Таня свою работу, поворачивая обессиленное лицо Венеры в разные стороны.
– Люблю красивых людей, – наклонив голову, объясняла она, – что еще в жизни можно любить?
Венера перед нашими глазами превращалась из пухловатой сутулой верзилы в чужую прищуренную женщину.
– Ну и как вам? – Нас можно было не спрашивать.
Нам нравилось все – сладковатый запах духов, ее удивительная комната, ее тюленья грация, ее гладкая темно-розовая кожа и потрескавшаяся помада на вывернутых губах. Мы были ее рабами, жрицами ее храма, подметателями ее следов.
– Кто следующий? – весело спросила Таня, держа в руке кисточку.
– Вы чем тут занимаетесь? – Наш цветник смяло жестким голосом соседки Натэлы. – А ну-ка быстро по домам, чтобы духу вашего тут не было!
Мы испарились, и шли домой с чувством легкого опьянения – как будто сделали что-то непристойное.
– На что это похоже, – обсуждали соседи вечером квартирантку, – ладно неделя, две недели, но она уже месяц тут живет!
– Люди, вы где-нибудь видели закон, по которому квартиру нельзя снимать больше чем на две недели? – спросил с балкона Тамаз.
– Между прочим, твоя дочь тоже у нее сидела, куда ты смотрел! Чему она может наших детей научить! – задрала голову Динара. – Я свою Венеру сначала отдубасила, потом отмыла, потом еще раз отдубасила. Пришла размалеванная!
– Человек приехал отдыхать, – попробовал отбиться Тамаз.
– Знаем мы этот отдых – уходит одна полуголая, приходит под утро каждый раз с новым кавалером, – ядовито прогудела Натэла. – А может, ты и сам к ней не прочь клинья подбить?!
– Натэла, нарываешься! – рассвирепела Шура, жена Тамаза. – Это квартирантка моей матери, куда она ее выкинет, интересно?
– А что, мало желающих? – удивилась Натэла. – Я тебе в тот же день найду новых, и не каких-нибудь шалав, а приличных людей!
