Лето, когда мы пропали полностью

– Иди за мной, – командует он.

Я следую за ним к столу, где рассказываю о парне, который стащил меня с велосипеда, слегка приукрасив историю на случай, если она оставит недостаточно жуткое впечатление. Не знаю, почему чувствую, что мне необходимо солгать. Может, из-за того, что так много раз правды было недостаточно.

– Почему ты не заявила в полицию после происшествия? – спрашивает он.

– Чего бы я добилась? – парирую я.

Если бы я заявила в полицию, они бы отыскали способ сделать меня виноватой. Поведали бы какую-нибудь бессмысленную чушь про то, как нельзя ездить по прибрежной дороге; про то, что нужно быть осторожнее, что мне следовало надевать шлем. Вот поэтому я и не заявила, и теперь они используют это, чтобы сделать меня виноватой.

– В этом случае я с большей вероятностью поверил бы в ту историю, которую ты сейчас рассказываешь.

Значит… подача заявления просто обеспечивает защиту в случае, если позже произойдет какая-то фигня, – он понимает, насколько это никудышная логика?

– Я не заявила, поскольку была уверена, что вы все перевернете и сделаете меня виноватой. Собственно, это вы сейчас и де- лаете.

– Послушай, я не говорю, что ты виновата, но твой парень набросился на пацана, который в два раза меньше него, безо всякой причины…

– Люк не мой парень. Мой парень – Дэнни, который только что дал показания.

Он приподнимает бровь.

– Значит, твой парень ничего не сделал, а его друг начал драку?

Звучит не очень. Действительно не очень. Если инцидент с велосипедом был таким ужасным, каким я его описала… стоило ожидать, что мой парень захочет отомстить. А он не захотел.

– У Дэнни отец пастор. Он… не такой.

– Ладно, – говорит он так, как будто снова не верит. – Получается, Люк набросился на этого парня безо всяких причин и, судя по всему, угрожал его утопить, поэтому ты вдруг кричишь об изнасиловании…

– Я никогда не «кричала об изнасиловании», – шиплю я сквозь зубы. Кричать об изнасиловании. Ведь никого не обвиняют, что он «кричит о нападении» или «кричит об ограблении». Нет, только об изнасиловании. Только о фигне, которая случается с беззащитными девчонками-подростками и одинокими женщинами. – Как я и сказала, он стащил меня с велосипеда и порвал рубашку. Если вы мне не верите, миссис Аллен сможет подтвердить, как она вытаскивала пинцетом остатки щебня и стекла из моего лица. – Я указываю на оставшиеся ссадины на левом боку и еле заметный синяк на скуле.

Он вздыхает.

– Так ты хочешь выдвинуть обвинения против этого пацана? Того, кто схватил тебя?

– Я не буду, если он не будет, – отвечаю я.

Ему не нравится этот ответ. Он постукивает ручкой по столу, уставившись на меня.

– Ты знаешь, твой парень… Дэнни, кажется? Он вне подозрений. Все свидетели подтвердили, что он не участвовал, а другой парень, Люк… Он, похоже, довольно жестокий малый. У него уже были приводы, и он не в первый раз совершил такое. Он не из тех, кого стоит защищать.

О нет, он как раз из тех.

Я пожимаю плечами.

– Я просто хочу побыстрее покончить с этим.

Дэнни не терпится уйти, но я отказываюсь, и мы остаемся в холле, пока не освободят Люка. Он идет по коридору и замедляет шаг, когда понимает, что мы его ждем. Он как я – каждый гребаный раз совершенно уверен, что его все бросят.

– Спасибо, – говорит он.

– Всегда пожалуйста, – отвечает Дэнни. – Ты член семьи.

Но Люк обращался не к нему.

Спустя всего неделю парни уезжают в футбольный лагерь. Каким бы долгим ни казалось лето, заканчивается оно слишком быстро. Мы провожаем их до машины, и Дэнни прижимается губами к моему лбу.

– Позвоню, как доберусь до колледжа, – говорит он.

Люк жмет пастору руку и обнимает Донну, прежде чем повернуться ко мне.

Я изучаю его лицо – темные глаза, полные губы, небритый подбородок. Только через несколько секунд я понимаю, что беззастенчиво пялюсь на него.

Я пытаюсь придумать способ задержать его, потому что не знаю, вернется ли он когда-нибудь, и вижу в его глазах те же мысли. Подозреваю, он и раньше об этом думал, но мои мысли были слишком заняты предположениями, что он делал так из низких побуждений.

– Увидимся, Джулиет, – говорит он тихо.

– Пока, Люк, – шепчу я и только тогда начинаю плакать.

Репортер из «Нью-Йорк Таймс» предлагает встретиться в доме Донны, но я не представляю, как буду отвечать на вопросы, зная, что Люк где-то рядом и может услышать. Мне также не нужно, чтобы журналисты узнали, что мы живем в одном доме. Желтая пресса с удовольствием превратит эту историю в то, чем она на самом деле не является.

– Давайте лучше сходим в новое заведение, – возражаю я. – Я пришлю вам сообщение с названием.

На месте закусочной теперь находится «Таверна» с декором как в охотничьей хижине и меню с сырами ручной работы и тушеной телячьей голенью.