– Я умоляю тебя, – говорю я, задыхаясь от бега и карабканья по камням. – Не делай этого.
Что-то мелькает в его взгляде. Не уверена – жалость это или забота, да и плевать, главное – чтобы он послушал меня.
Что бы это ни было, оно исчезает так же быстро, как и появилось, и взгляд у него снова становится холодным… Так он настраивается против меня.
– Разница между нами в том, что ты боишься смерти, а я нет. – Он поворачивается, чтобы ползти дальше. – Если бы я боялся, я бы никогда не вставал с кровати по утрам.
Он с легкостью взбирается на последние камни, пока я с трудом пытаюсь следовать за ним.
– Есть огромная разница, – пыхчу я, – между просчитанным риском и тем, что ты делаешь прямо сейчас. Это не просчитанный риск. Это самоубийство.
Он наклоняется, чтобы затащить меня на последний большой булыжник, и на какое-то мгновение мы оказываемся слишком близко друг к другу, его рука секунду задерживается на моей, но потом он отпускает меня, словно неохотно, и шагает прямо к краю обрыва. Я смотрю вниз. Далеко-далеко под нами бурлит вода, угольно-черная и зловещая. Ему придется сигануть неимоверно далеко, чтобы допрыгнуть, и шансы, что у него получится и он не убьется о доску или не сломает ее в процессе, практически равны нулю.
Он возвращается ко мне. Выражение лица слишком серьезное и решительное – он явно не передумал.
– Я мало что любил в этой жизни, – говорит он, – но я влюбился в тебя в ту минуту, как увидел, и буду любить тебя до последнего вздоха, будь то сегодня или через семьдесят лет.
А потом, без колебаний или прикидок, он разбегается в сторону обрыва.
Мне хочется кричать, но язык не слушается. Хочется бежать к краю, чтобы посмотреть, получилось ли у него, но ноги не двигаются.
Я стою неподвижно, слишком напуганная, чтобы посмотреть. Если его нет, если он сильно покалечен, я не знаю, как вообще смогу…
С террасы Харрисона доносятся одобрительные возгласы. Я направляюсь к краю, ноги дрожат, как у только что появившегося на свет жеребенка, и, когда подхожу туда, я опускаюсь на колени, не в силах больше стоять.
Он гребет к линии волн, и хотя ему удалось выжить при прыжке, гарантий по-прежнему нет. Я хватаюсь за живот – кажется, что меня сейчас стошнит от страха.
Волны разбиваются дальше, чем казалось поначалу. Когда Люк туда доплывает, половина дома уже спустилась на пляж, все смотрят, подбадривающе кричат, хотя он точно не может их слышать. Камни и галька скользят под ногами позади меня, с одной стороны подходит Дэнни, с другой – Либби.
Мы наблюдаем в напряженной тишине, как Люк пропускает несколько умеренных волн, его взгляд сосредоточен на линии горизонта.
– Что он делает? – спрашивает Грейди у нас за спинами. – По-моему, это приличные волны.
Я закатываю глаза.
Дэнни, как всегда, добр.
– Он ждет вон ту, – говорит он, указывая на синюю зыбь вдалеке.
Не знаю, как он отличает ее от всех остальных, но он прав. Волна нарастает, Люк ложится плашмя на доску и начинает грести – сначала медленно, потом быстрее. Как всегда, все выглядит легко, он двигается быстро и идеально рассчитывает время: когда волна достигает его, она, вероятно, возвышается метров на шесть над его головой. По меркам Маверикс волна небольшая, но гораздо более опасная, так как с обеих сторон пляж окружают скалы. Получается сёрфинг на огромной волне и одновременное маневрирование по смертельно опасной полосе препятствий.
– Охренеть, – шепчет Дэнни.
Даже несмотря на рев прибоя, шум от возбуждения тех, кто остался на террасе, оглушает. Ребята бегут вниз, чтобы смотреть поближе.
Люк рассекает волну, затем в последний момент резко поворачивается, чтобы зайти в центр трубы и обогнуть скалы. Когда он наконец выходит из воды, парни на пляже поднимают его на плечи, словно он только что в одиночку выиграл Суперкубок.
– Слава богу, – бормочет Либби себе под нос, и они вместе с Грейди поворачиваются, чтобы пойти на пляж.
Дэнни хватает меня за руку, чтобы я не пошла за ними.
– Какого черта ты побежала сюда за Люком? – спрашивает он вполголоса. – Мы уже попытались его отговорить, и он четко дал понять, что не собирается никого из нас слушать.
– Не знаю. – Я смотрю на ноги, не в силах поднять глаза. – Я просто была уверена, что он может погибнуть, и мне нужно было удостовериться, что я попыталась его остановить.
– С каких пор ты так сильно беспокоишься, будет Люк жить или умрет?
Я стряхиваю его руку, возмущенная грубым вопросом.
– Если ты думаешь, что я останусь равнодушной к чьей-либо смерти, тогда не пойму, зачем ты вообще на мне женишься?
Он вздыхает.
– Я просто не пойму, почему все придают этому такое большое значение. Ведут себя, словно он Иисус. У него просто доска лучше, чем у всех нас.
Я не могу поверить, что он действительно это сказал.
– Не смей вести себя так, словно единственное, что у него есть и чего недостает тебе, – это хорошая
