Лето, когда мы пропали полностью

Он пялится в телефон. В этом чувствуется какая-то нарочитость, будто ему хочется отгородиться от меня.

– Люк? – Я касаюсь его локтя. – Я…

– Это наша машина, – говорит он, кивая на Kia, въезжающую на парковку, словно я ничего не говорила. У него холодный отстраненный голос. Он обращается со мной как с женщиной, которая разбила ему сердце, которая чуть не упекла его в тюрьму за убийство, которая лгала ему в течение семи лет. Почему бы, собственно, ему так со мной не обращаться, если все это я и сделала? Я с трудом сглатываю и забираюсь на заднее сиденье.

– В «Обсидиан»? – спрашивает водитель.

Люк кивает, глядя в окно.

– Да. Спасибо.

Водитель смотрит на нас в зеркало заднего вида, и у него округляются глаза, когда он меня узнаёт. Могу только представить, в какую историю это может вылиться, если уже не вылилось, но мне все равно. Сейчас меня волнует только Люк.

– Люк, – шепчу я, – мы можем поговорить?

Он закрывает глаза. Ему тошно даже слышать мой голос.

– Не здесь, – шипит он, не глядя в мою сторону.

В молчании мы проезжаем мимо детей, идущих на автобусную остановку, мимо домов, около которых люди столпились в очереди за кофе, и наконец сворачиваем к пляжу.

Донна ошиблась. Он не собирается меня прощать. Я закрываю лицо руками и глубоко дышу. Как же мне пережить следующие несколько дней? Как же мне пережить следующие несколько лет, несколько десятиле- тий?

– Мы приехали, – говорит Люк, когда швейцар открывает дверцу с его стороны.

Я выхожу следом и, не обращая внимания на пристальные взгляды, иду за ним в вестибюль. Он, не останавливаясь, идет к лифту, и только когда мы оба оказываемся внутри, наконец-то смотрит на меня.

Открывает рот, качает головой, но ничего не говорит.

Мы подходим к номеру. Я вхожу первой, Люк следом, сильно хлопнув за собой две- рью.

Я поворачиваюсь к нему, в глазах стоят слезы.

– Люк, мне жаль. Мне так чертовски жаль.

Он снимает пиджак, бросает его на диван, развязывает и так уже ослабленную бабочку. А потом запускает руки в волосы.

– Господи, Джулиет. Какого черта?

Я смахиваю набежавшие слезы.

– Я знаю. Знаю. Мне так жаль.

Он смотрит на меня, в глазах сверкает ярость.

– Ты хоть представляешь, через что я прошел? Ты хоть представляешь, на что походили эти последние семь лет, которые я пытался забыть тебя?

Горе душит меня. Я даже не способна ответить.

– Ты знаешь, что я сделал, когда ты ушла с похорон Дэнни? – требовательно спрашивает он. – Я поехал обратно к тому гребаному утесу, собираясь прыгнуть.

Я делаю резкий и быстрый вдох. Я знала, что сделала ему больно, но боже мой, если бы он прыгнул…

– Я все думал и думал, и только две вещи меня останавливали – боль, которую я бы причинил Донне, и вероятность того, что ты одумаешься.

– Люк, я думала, что поступаю правильно…

– Я годами ждал, что ты вернешься ко мне, Джулиет! – кричит он и начинает расхаживать по номеру. – Вот сколько времени потребовалось, чтобы убедить меня, что все кончено. И все это оказалось ложью? Почему ты не сказала мне?

Я запускаю руки в волосы.

– Потому что ты бы не согласился с этим, если бы узнал! Ты бы вступил с Грейди в конфликт, пошел бы в полицию, все бы испортил, и даже если бы не оказался в тюрьме, то потерял бы всех спонсоров! Мне пришлось это сделать. Сёрфинг значил для тебя все.

Он останавливается и смотрит на меня в упор.

– Нет, ты значила для меня все. Сёрфингом я занимаюсь, чтобы зарабатывать на жизнь.

Я в изнеможении прислоняюсь к стене. Он думает, что я все испортила, и, возможно, так и есть. Или, может быть, я уберегла его от тюрьмы. Я ничего не могу вернуть, поэтому единственное, что остается, – убедиться, что он узнает всю правду, прежде чем уйдет.

– Я хотела, чтобы ты был счастлив. Я никогда в жизни ничего не хотела больше. Если ты думаешь, что последние семь лет не были для меня ужасными, то ты совсем ничего не понимаешь. – Голос срывается. – Если ты думаешь, что последние семь лет не убивали меня, то ты в принципе не можешь любить меня так же, как я тебя люблю с тех самых пор, как ты впервые вошел в закусочную. Потому что когда кого-то так любишь, то да, ты, черт возьми, будешь ему лгать ради него самого…

Я затихаю, когда он подходит вплотную и прижимает меня к стене, обхватывая лицо руками.

– Не пытайся сказать мужчине, который ждал тебя десять лет, что ты любишь его больше.

Потом его рот накрывает мой, жесткий и мягкий одновременно, злой и нежный. Я держусь за него, просто чтобы не забыться и не соскользнуть на пол.

Ему нужно побриться. Мне – принять душ. Но я расстегиваю его ремень, а он – мое платье.

– Я так чертовски зол на тебя сейчас, – говорит он, наматывая на кулак мои волосы, – но при этом чертовски люблю.

Его губы возвращаются к моим, и наконец до меня доходит. Он собирается простить меня. Он всегда собирался. У меня полно недостатков, я могу совершать ужасные поступки, но его любовь ко мне больше всего этого.

Он стонет, когда я запускаю руку ему в боксеры и обхватываю член.

– В кровать, – требует он, расстегивая мне лифчик.