Официант, услышав про «без копейки», оскорбился до крайности.
– Вы платить отказываетесь? Коля! – заревел он кому-то в глубине зала. – Коля, звони в полицию!
Платить все же пришлось. Без этого дело приняло бы совсем дурной оборот. Но Богдан, бешено торгуясь и угрожая санинспекцией, свел оплату ущерба чистоте к пятистам рублям. Также он оплатил салат и зверски дорогую водку. За злосчастный пирожок и горячее, которого они не увидели, платить отказался принципиально и победил. Отчего из ресторана вышел, гордый собою.
За ним преданно трусил бархатный пиджак. В руке он нес забранную у долговязой девицы бутылку водки.
– А я забыл про нее, – усмехнулся Богдан.
– Как можно!
– Правильно. Ночь только началась! – хлопнул он нового товарища по плечу.
Да, уже была ночь – ночь на излете августа, холодноватая и беззвездная. Небо вымазали угольной кашей туч. Фонари, освещавшие проспект Мира, по странному капризу горели через один. Богдан захотел непременно распить оставшуюся бутылку на берегу реки и скомандовал «полный вперед». Вперед до реки они шли долго, все же ноги уже заплетались. На подходе к набережной Богдан вспомнил, что нет стаканов. Они отправились к ближайшему круглосуточному магазину (искать не пришлось, бархатный пиджак знал все ночные торговые точки в округе). Там был куплен набор пластиковых стаканчиков и, по просьбе Валерия, полбуханки черного хлеба.
– Бери плавленый сырок, – предлагал Богдан. – Это классика!
– Нет. Боюсь, организм не примет, – отвечал обжегшийся на самсе Валерий.
Деревья на набережной печально шумели листвой. В тенях мерещились изломанные фигуры. Соловей с алкашом сошли с дорожки и сели прямо на траву, лицом к реке. Валерий разлил водку, приговаривая: «У меня глаз-алмаз. Я ноль-семь на девять душ поровну делил».
Выпили.
Бархатный пиджак стал рассказывать, как он был главным по верхнему софиту. Богдан слушал его слова, как плеск волн. В голове ворочались черные слова: «без копейки», «банкротство», «бывший». Сердце отяжелело.
Выпили.
Богдан понюхал кусок хлеба, откусил крошку и вздохнул:
– А ведь я, дружок, не больше твоего знаю, что я буду делать завтра… Что я, кто я, где я…
– Аа! Вот он, шнобзель! – раздался вдруг вопль из темноты и что-то метнулось к ним.
Налетели сразу двое. Накинулись прежде всего на бархатный пиджак, но и Богдана заодно саданули ботинком по ребрам, двинули в ухо. Минуту Соловей лежал, опрокинувшись, внимая кружению неба над головой, звукам борьбы, вскрикам сизоносого и возгласам: «Опять ты по моим местам топтался! Будешь знать!» – «А!» – «Будешь знать!» – «А!» – «Как по моей тер-ри-тории шлендать!»
Богдан поднялся, покряхтывая, секунду смотрел на двух алкашей, мутузивших его подопечного, а потом ринулся в бой.
Он бил наотмашь, вкладывая в удары всю злость, которая клокотала в нем подземно целый день. Н-на! За мой бизнес! За чертовы новости! За паршивое шато! Н-на!
Пригодились остатки умений, полученных пятнадцать лет назад на занятиях боксом.
И ногой тебя! Н-на! Ешь, сволочь!
Злость выхлестывала наружу с победительным ревом.
И ему тоже досталось, понятное дело. Но в пылу драки Богдан почти не чувствовал боли.
В неверном ночном свете один из алкашей вдруг показался ему на одно лицо с Пароходовым.
– Ты? – гаркнул Богдан. – Получай, сука, транш!
Но тут второй прыгнул на Богдана сзади, обхватил руки. Первый, воспользовавшись, тут же пнул Соловья в живот, а затем дал в глаз.
Богдану пришлось бы худо, но спасением из тьмы вылетел сизоносый и обрушил на голову первого бутылку. Брызнуло в стороны стекло. Нападавший зашатался, обтекая дорогой водкой.
Богдан двинул локтем назад и рванулся. Что-то с треском порвалось, но он высвободился.
– Р-раздаю целевые авансы! – яростно крикнул он. – Распродажа склада! Ну, кому, соплежуи?
Алкаши, тяжело дыша, переглянулись и бросились прочь. Удирали они небыстро, и Богдан было дернул за ними, но тут же сам покачнулся. Бархатный пиджак придержал его за руку.
– Пусть бегут. Теперь они меня долго не тронут.
Бодрость и злость выходили из Богдана со свистом, как воздух из проколотой шины. Он осел на траву и рассмеялся.
Потом они решили, что раз водка пропала, надо купить еще. Кажется, добрели до какой-то лавочки, и Богдан зачем-то купил кагора. Потом он скомандовал: на Гороховую! «На Гороховую, так на Гороховую. Что там?» – «Там мой сын живет. Сынок. Степашка. Эх, Степка! Такой у тебя теперь отец: босой-пропащий. Блудный отец возвращается к сыну! Через года. С оторванной подметкой, чтоб была голая грязная пятка видна, по классике. Я иду! Через года, через развод. Блудный отец! Иду к тебе, Степа! Примешь меня, босого?»
Родной город пошатывался, как пьяный. Фонари взмывали желтыми и розовыми птицами. В голове тинтидликали мандолины. Из-за края крался рассвет. Последнее, что запомнил Богдан, – это как он оседает на землю, а бархатный пиджак, поддерживая его, бормочет: «Хороший ты человек, но…»
