Из машины Михалыча вышел второй мужик, в котором Соловей, не имевший сил удивляться, узнал Павла Терещенко – еще одного из своей старой компании, сплавлявшейся по рекам и игравшей на бильярде.
– Пал Палыч у меня начальник по закупкам, – прокомментировал Михалыч. – Ну, а ты чего? Что, неужели… бизнес капут?
Богдан со скрежетом сдвинул со своей макушки железную пяту стыда и выпрямился.
– Будто ты меня не знаешь, Михалыч! – с растяжкой сказал он. – Это перформанс! Типа шоу. Я вчера пил с одним художником-акционистом, проспорил ему.
– Ясно. Выделываешься на спор. А синяк?
– Подрались из-за натурщицы.
– То есть все чики-поки? Процветаешь?
Соловей широко улыбнулся:
– Нет, дорогой. Бизнес мой – действительно капут!
Длинное лицо Михалыча помрачнело.
– Ясно. Сочувствую, – он помолчал. – Ну, нам пора. Рабочий день, м-да…
Прежние друзья Богдана втиснулись в машину и вмиг исчезли, будто их кто слизнул.
Как только Михалыч уехал, Богдан скинул с себя позорный бархатный пиджак, с рычанием вытер об него ноги и выкинул его в урну. Затем он, подрагивая на ветру, дождался открытия банка и снял деньги по паспорту. Позарез надо было переодеться. Через дорогу сиял желтой вывеской магазин «Мир дисконта».
– Не время для Армани, – сказал себе Богдан. – Пора стать ближе к народу.
Он покинул «Мир дисконта» в синих дисконт-кроссовках, дисконт-футболке (зато по размеру) и справедливо дисконтированной куртке-бомбере из пошло блестевшей желтой плащовки. Джинсы он оставил Степины, ничего лучшего в магазине не нашлось. Взглянув на себя в зеркало при выходе, Богдан заметил:
– Уже не клоун. Торговец-челнок начала девяностых, немного помятый на таможне.
У него зазвонил мобильный. Инга. Что тебе надобно, зефирная женщина? Богдан сунул телефон в карман, не обращая внимания на трезвон, и поехал на Таврическую.
– Здравствуй, катастрофа. Что случилось?
– Ты поверишь, если я скажу, что неудачно споткнулся?
– И так десять раз? Это как нужно было надраться, – вздохнула мать.
– Умоляю, не надо нотаций!
– Иди к свету. Осмотрю твои раны.
У окна мама стала всматриваться в его лицо, поворачивая его худыми прохладными пальцами. Она намазала синяк какой-то мазью – «чтобы скорей проходил», протерла ссадины зеленой, пахнущей травой спиртовой настойкой. От ее прикосновений Богдану становилось спокойно, словно ему пять лет и он прибежал к маме на колени, зализывать полученные во дворе царапины.
– Бедный мой, – погладила его мама по щеке.
– Ты еще поцелуй, чтоб быстрее заживало.
Мама слабо улыбнулась и чмокнула его в нос.
– Это все?
– Нет.
Богдан показал ей ребра с багровой гематомой и нывшую левую голень. Вообще-то он и сам знал, что переломов нет, но хотелось услышать подтверждение, а главное – хотелось заботы.
Через несколько минут мама повела его на кухню.
– Чай или кофе?
– А вдруг у тебя есть суп?
– Куриная лапша.
– Идеально! – блаженно сощурился Богдан.
Пока он хлебал суп, мать молчала, только смотрела на него. Богдан с присвистом втянул в себя последнюю ложку бульона.
– Именины сердца! Спасибо.
– Возможно, ты поспать пару часиков хочешь?
– Нет. Поеду на вокзал. Мам… – он запнулся. – У меня проблемы.
– Я догадалась, – кивнула мать.
– Развалился мой бизнес к чертям собачьим, – с кривой усмешечкой говорил Богдан. – Банкротство, такое банкротство. Фирма капут, Соловей капут…
– Не надо так, – прервала его мать.
Она придвинулась ближе, взяла его за руку.
– Я тебе скажу, как будет. Ты приедешь домой и напьешься. Потом еще раз. Побьешься головой об стену, потому что плакать ты не умеешь, как все мужчины. А потом твои синяки заживут. И ты начнешь дело сначала.
Богдан закатил глаза:
– О да! Я ж как резиновый мяч. Мультяшный клоун, который падает с девятого этажа, встает и отряхивается.
– Помнишь, как ты разорился в девяносто восьмом году? А в двухтысячном ты открыл новую фирму.
– Я тогда был на пятнадцать лет моложе.
– Что спорить, мой дорогой? Я верю в тебя, – мягко сказала мать.
Богдан обнял ее, уткнулся носом в плечо. Время закрутилось колесом вспять, и Богдана охватило тепло дома, запах хлеба за двадцать копеек, запах маминых цветочно-горьковатых духов, запах зеленки, которой она мазала колени десятилетнему Дане, говоря: «До свадьбы заживет». Один миг он находился в тех пределах, где всегда есть утешение, куда большим бедам заказан ход. А потом вернулся.
– Пойду, – отстранился он. – Да, слушай… Ты извини, мам, но твоя поездка в Израиль…
– Я понимаю.
Мать царственно кивнула, не показав ни грана огорчения.
– Жаль ужасно. Простишь? – Богдан возвел брови домиком. – Посыпаю голову пеплом. Я, судя по всему, буду распродавать имущество. Раздавать всем сестрам по серьгам. Если что останется… пять звезд нам вряд ли будут по карману, но хотя бы в Турцию, скромно так…
Мама подтолкнула его к выходу.
– Не забивай свою кудрявую голову.
На подъезде к вокзалу ему снова позвонила Инга. Богдан вздохнул, но решил ответить.
– Привет, очи черные.
– Привет, – голос у зефирной женщины был смущенный. – Я случайно узнала от Степы, что ты не уехал.
– Спрыгнул с поезда. В последний момент возникли дела.
