Он еще попытался, он выпятил нижнюю челюсть, будто собирался ринуться в бой, а потом – секундно дернулся его кадык, сбивая контроль, и дыхание сбилось, и неровно заходила грудь. Задрожал уверенный рот, словно зажил своей жизнью. Руки беспомощно взлетели вверх, будто пытаясь схватить что-то вылетающее из сердца. Степа видел, ох, видел он, как олимпийский бог сложился внутрь и упал, словно тряпичная декорация. Остался обычный человек. Отец спросил еще про поездку – поездку, из которой, Степа был уверен, ба вернется вылечившейся! – но ответ его не успокоил ни капли, наоборот – прихлопнул так, будто Майе выписали билет не в первоклассную клинику, а в крематорий.
И он сбежал. Черт! Ну нельзя же так, как заяц, сбегать!
– Ба, ты не это… – неловко сказал Степа. – Не принимай на свой счет. Угу. Отец, он это, от неожиданности… Ты же выздоровеешь, это вообще, к гадалке не ходи!
Майя сползла по подушкам вниз и натянула на голову плед.
– Оставь меня в покое, Степа, – тихо сказала она. – Дайте мне отдохнуть!
И что тут делать? Степа ушел.
Отец стоял во дворе, то есть как стоял – привалился к дереву. И он плакал!
Отец – плакал. Непредставимо.
Степа никогда не видел у него на глазах слезы. Ну, если только от хохота. А тут… Отец содрогался всем телом, закрывал глаза рукой в безуспешной попытке скрыть текущие, как из прорехи, слезы и плакал тихо, почти беззвучно, с каким-то непредставимым, еле слышным собачьим поскуливанием.
Вот тогда Степу накрыло. Он рванулся обнять отца, но остановился, не зная, как это сделать. Надо было что-то сказать, но что? «Ба выздоровеет?» Так нет у нас гарантий, есть только шансы. Он встал сзади, растерянный, и просто стоял, как столб, пока в груди разливалась щемящая, обжигающая жалость.
«Наверное, ба была права: не надо было говорить ему про рак».
Мимо прошли две женщины, не обращая, к счастью, внимания на Соловьев. Одна громко возмущалась воспитательницей, которая открывает нараспашку окна на втором этаже, а ребенок же может полезть! Другая восклицала: «Дома пусть открывает, а не в детском саду!» От их пронзительных голосов Богдан вздрогнул.
Тогда Степа взял отца за локоть. «Пойдем к машине. У меня это, здесь, во дворе». Он обнял отца за плечо, и они пошли вместе. Отец закрывал лицо рукой, и Степа вел его, как незрячего. Он бережно усадил его справа, сам сел за руль.
Еще какое-то время отец стонал. Степа отвернулся, чтобы не смущать его, и еще потому, что от вида плачущего отца болело сердце. Затем он услышал:
– Да поехали уже куда-нибудь.
И они поехали куда глаза глядят. По Таврической, на проспект Мира, вперед до Соборной площади, направо в сторону моста, обратно по Чернышевского…
– Быстрее можешь? – хрипло спросил отец.
– Ну, тут это… трафик, середина дня. М-м… Можем на Окружную.
– Гони.
Старая «девятка» медленно выпросталась из пробок, проползла через три светофора к широкой Профсоюзной улице и набрала скорость. На съезде на Окружную дорогу был затор. Авария? Неважно. Но раз так, Степа не стал сворачивать и помчал прямо. Через пять минут город Домск официально кончился, начался пригород, а Профсоюзная превратилась в Московское шоссе. Грузовики и легковушки со свистом гнали по четырем полосам шоссе, обрамленным разноцветными одноэтажными домишками. В палисадниках по сторонам дороги расплескались, как багряные кляксы, астры и георгины. Ветки яблонь сгибались под тяжестью наливного урожая. Из серых туч, плотно затянувших небо, начал накрапывать дождь.
Юля сидела на площадке служебной лестницы музея, на подоконнике, забравшись с ногами. Она прижала к груди колени, обтянутые джинсами, обняла их руками и смотрела на бетонную стену за окном так, словно на ней вот-вот должны были появиться «Мене, текел, фарес». Со вчерашнего дня она чувствовала внутри непрекращающуюся дрожь, ее трясло, трясло и трясло, и сейчас ей казалось – стоит отпустить колени, разжать руки, как она развалится на сотню осколков.
– Степа? Или его отец? – шептала она.
Почему-то на этот раз она поверила показанному сразу. Прежде, когда считала, что орел предсказывает ей развод, – не верила, только злилась на него. А сейчас у нее не было сомнений. Кто-то умрет совсем скоро. Тот, на чьих похоронах в первом ряду будут стоять Майя и Юлина мама, Юлин отец и она сама вместе с Ясей.
«Пусть это будет Богдан… Нет, нехорошо так думать. Но как же? Нет, пусть лучше его отец. Не мой Степа!»
Яся сегодня ночью закатил такую истерику, каких не устраивал уже полгода. Сначала он отказывался засыпать. Степа укачивал его, носил на руках, Юля пела колыбельные и кормила грудью, они давали ему успокаивающий ромашковый чай (все равно что слону дробина), затем сама Юля пила валерьянку… Только через три часа песен и плясок, около полуночи, Яся в изнеможении заснул. А в четыре утра он проснулся и все пошло по новой. Видимо, Яся чувствовал тревогу самой Юли, чувствовал, что она, хоть и улыбается, и поет нежным голосом «Спи, моя радость, усни», внутри лезет на стенку и трясется от страха.
