– Если ты в Домске, давай… Давай встретимся?
– Секунду!
Богдан расплатился с таксистом и вышел.
– А вот сейчас мне точно надо уезжать.
– Как жаль… – прошелестела Инга.
– Я уже на вокзале, – Богдан взглянул на доску с расписанием, – через пятьдесят минут голубой вагон умчит меня в Москву.
– Знаешь… я приеду!
Богдан не успел возразить, как Инга отключилась.
Он купил билет в купе, затем пошел в зал ожидания и устроился в пластиковом кресле, вытянув длинные ноги и предвкушая, как уляжется на полке.
Через двадцать минут его нашла Инга. Богдан смотрел, как летит к нему полноватая, пышногрудая, взволнованная черноглазка, и ощущал – параллельно похмельной усталости – легкую, приятно будоражащую щекотку. Черт возьми, а ведь неплохо пробуждать в женщинах сильные чувства!
Волосы у Инги были взлохмачены, поверх ярко-красного платья – салатовый шарф, от щиколотки вверх по бронзовым колготкам ползла дорожка. Черноглазка явно собиралась второпях.
– Давай выйдем отсюда на воздух, – попросила она.
На полпути между вокзалом и платформами стоял новый памятник героям Первой мировой войны. Богдан присел на его постамент.
– Мне не хотелось отпускать тебя так. Мне нужно тебе кое-что сказать, – задыхаясь, начала Инга.
– Ты даже не спросишь, откуда у меня боевые раны? – встрял Соловей.
Инга остановилась, удивленная.
– Ой! А я не заметила. Но откуда… какая разница?
Богдан хмыкнул.
– Я уверена, это потрясающая история, полная опасностей и побед, – Инга легко поцеловала его и отодвинулась. – Давай ты ее потом расскажешь. Потому что мне надо сказать тебе… что я… я тебя люблю.
Она отступила и уставилась на него испытующими, умоляющими глазами.
«Как давно это было со мной, что я сам признавался и ждал ответа, дрожа», – с грустью подумал Богдан.
Он провел по ее бровям пальцем.
– Очи черные, очи страстные…
– Не слышу ответа.
– Милая Инга… – он хотел сказать что-нибудь шутливое, но невольно вырвалось: – Я всех разочаровываю.
– Меня – нет.
– Рано или поздно, я всех разочаровываю. Близких и не очень. Всех, кто протянул мне сердце на тарелочке. Это так. Тебе это не нужно, поверь мне.
Инга закусила губу, справляясь со слезами.
– Давай я сама буду решать, что мне нужно, – дрожащим голосом сказала она.
– В кои-то веки скажешь правду, а тебе не верят, – усмехнулся Соловей. – Ну, хорошо, еще одна правда: я в тебя не влюбился. Извини. Ты прекрасная, умнейшая, очаровательная…
Инга махнула рукой, обрывая его.
«Ох. Сейчас будет плакать».
Инга зажмурилась на секунду, сжалась, сглотнула комок. Но вот она открыла глаза – овладев собой, и случилось это за счет ее мягкости. То, что позволяло ее прежде называть «зефирной женщиной», исчезло.
– Да, я! Очаровательная, – каменным голосом сказала черноглазая. – Десять минут до твоего поезда, пойдем! Я тебя провожу.
Они пошли на платформу, к которой должен был подойти поезд на Москву. Инга держалась прямо, по струнке, и смотрела перед собой, как офицер на параде.
– Ты поменял стиль.
Богдан скосил глаз на свою ярко-желтую куртку.
– Я в аскезе. Это мое рубище.
– Ха. Впечатляет.
– Подлецу все к лицу, – рассеянно сказал Соловей.
Небо было разлиновано проводами, земля – рельсами, люди пошатывались с ноги на ногу и переминались в ожидании поезда, как лошади перед забегом, и Богдану не терпелось услышать перестук колес. В конце путей блеснул и стал расти носовой огонь скорого.
– Есть еще кое-что, – сказала Инга. – Твоя мама это скрывает от тебя, но я убеждена, она не права.
– Есть ли предел сюрпризам? – поморщился Богдан. – Что? Ее залили соседи? Степа неправильно воспитывает Ясю?
– Она серьезно больна, – Инга строго взглянула на него. – У нее…
Налетел тепловоз и смазал оглушительным свистком последнее слово.
– Что? – гаркнул Богдан.
Мимо грохотали вагоны. Инга крикнула ему на ухо:
– У нее рак!
– Чушь! – грубо ответил Богдан.
– Нет! Она сама мне! Сказала! Боится тебя огорчить, но она! Не права!
Вагоны затормозили со скрипом.
– Ты должен знать, я считаю.
Как ты? – спросил Степа.
– Как зомби, – сказала Юля.
– Хм. Ночка у нас была еще та. Зажег Ярослав Степаныч… А я зря таскался. Не понравилась клиентам генеральская, угу, генеральская дача…
Степа рассказал жене про утренний показ, и про то, что на обратной дороге видел зайца, и про то, что Вероника повесила в офисе большой красный плакат «Work! Work! Work!», сказав, что это новый девиз их агентства. Юля слушала и слабо хмыкала.
– Я сейчас типа на обед вышел. Угу. Думаю к ба сейчас. Надо ее почаще это…
– Навещать? Конечно, – рассеянно сказала Юля. – Ох, да! К нам твой отец утром заходил.
– Чего хотел?
– В основном смыть грязь с синяков и ссадин.
– Ексель-пиксель!
– Кажется, у него случилась грандиозная попойка в комплекте с дебошем. И еще, кажется, – тихо добавила Юля, – он разорился.
– Ох. Ну, напиться-подраться – это увы, это с каждым может, угу. Главное, что он это, что он цел. Да?.. Подожди, ты сказала: разорился?
