Утром она встала в состоянии зомби. По дому сонной мухой уже ползал Степа, разлепляя пальцами глаза. Ему нужно было выехать рано-рано, чтобы поспеть на загородный показ какой-то богатой дачи. Степа уехал, и вскоре заявился его отец… Он был в невозможном, абсолютно непотребном виде, но у Юли не было сил ни возмущаться, ни жалеть. Она даже не слишком удивилась, услышав его новости. Все слова будто долетали к ней из-за толстого стекла.
Если задуматься, было еще одно удивительное происшествие этим утром. Ясю, дрыхнувшего после бурной ночи, Юля разбудила за пятнадцать минут до своего ухода на работу. Она с покорностью ожидала раздирающих душу воплей в момент расставания. Крики «Мама! Мама!» повторялись каждое утро с понедельника по пятницу, уже два месяца. Но на этот раз Яся сел на коврик рядом со своей няней, стал рассматривать книжку-лилипуточку с утятами и козлятами и не оторвался от нее, когда Юля поцеловала его, и даже не пискнул, когда мама от двери пропела ему: «До свиданья, до вечера, мой хороший!» Он посмотрел на нее совершенно спокойно, сказал: «Пока» – и вернулся к книжке.
Неужели вопли закончатся? Неужели сын стал достаточно сильным, чтобы отпускать ее? В другой день Юля только об этом бы и думала, но сегодня она отложила Ясино «пока» в дальний ящик памяти: я потом пойму, что это было. Страх за Степу выкручивал Юле нутро, превратил ее разум в дрожащий кисель. Невозможно было дальше пребывать в этом мучительном состоянии, ей нужно было сделать хоть что-нибудь. Как марионетка, ведомая нитями, она сползла с подоконника и потащилась по лестнице вниз.
Тишина в хранилище казалась зловещей. На секунду мигнули лампы – и Юле почудилось, что она глубоко-глубоко под землей, затаилась в бункере, пока сверху падают и рвутся снаряды.
Она протянула слабую руку к полке бронзы, подвинула игривый подсвечник с амурами и вытащила из глубины орла Сен-Жермена.
– Покажи мне, что ждет Степу, – глухо сказала она.
Поворот стрелки, порыв ветра, взмах черного крыла… Секунда головокружения и тряски… Она оказалась перед лобовым стеклом Степиной «девятки». Поливал дождь, по стеклу ездили дворники, сгоняя настырно возвращавшиеся капли. Юля будто летела в полуметре перед едущей машиной. Через мутное от воды стекло она видела Степу: тот уставился на дорогу мрачным и каким-то остекленевшим взглядом, одна его рука вяло лежала на руле. Рядом на пассажирском месте сидел его отец – нахохлившийся, как больная птица, он полуотвернулся к своему окну и о чем-то глубоко задумался. Шум двигателя не был слышен из-за тяжелого, давящего гула, сопровождавшего это видение, гула, ввинчивающегося в мозг.
Юлина «камера» (как и прежде, двигаясь без ее воли) отлетела от машины вперед и вверх, словно осенний листок, подброшенный ветром. Теперь она видела пустое шоссе, поливаемое дождем. Зеленая «девятка», похожая на старый, обмятый жестяной коробок, быстро ехала по дороге, и Юля уже не могла различить ни сидящих в ней, ни их лиц.
Наблюдающую подбросило еще выше.
Впереди свернул на шоссе с боковой дороги черный джип.
Теперь он мчался навстречу «девятке».
Блеснули ртутным зеркалом озерца на асфальте.
«Девятка» подняла два веера брызг.
Джип словно рывком придвинулся ближе.
«Девятка» въехала в лужу – ухнула, – нырнула левым колесом – под водным зеркалом была яма…
«Девятку» бросило влево, на встречку – навстречу черному, хищному, гладкому джипу.
И картина застыла.
«Будущее изменилось… сейчас, – прозвучало негромко в Юлиной голове. – Продолжать?»
Преодолевая сокрушительную мигрень, Юля крикнула орлу: «Да!»
Все было бессмысленно. Бессмысленно, как это глупое, рыхлое небо, легшее мокрым брюхом на землю. И двадцать лет побед, из которых себя выстроил Богдан, – они тоже были бессмысленны. Лучше бы остался в Домске, работал в конструкторском бюро за гроши и в месяц самой бешеной инфляции был сокращен, пошел торговать с лотка на базаре или стеклить окна, начал бы выпивать – обычная такая судьба советского инженера, конструктора, мэнээса в девяностые – к пятидесяти пяти годам у него бы каждое утро дрожали руки, имелось бы звание «хороший мастер, когда не в запое», пузыри на единственной паре штанов и заначка в две тысячи рублей за трубой в туалете. Его бы никто не упрекнул: что ж ты, подлец, не отправишь мать на лечение за бугор?.. Он бы сам не упрекнул себя. Если бы.
Мелькнул дорожный знак «Левшино». Тут когда-то разбился отец. Сердце попыталось привычно сжаться на этой вешке, но не смогло – устало.
– Так мы это, до Москвы доедем, – осторожно заметил сын.
Богдан покосился на него.
– Часов пять по прямой, – ответил Богдан.
Честно говоря, ему было по хрену, куда ехать.
– Ээ… я тогда заправлюсь.
Через пару минут Степа свернул на заправку. Богдан вышел из машины размять ноги. Поднял лицо. Мелкий дождь прохладными каплями падал на разгоряченную кожу.
Когда они сели в машину, Богдан сказал:
– Поехали на дедову дачу.
– Какую? – не понял Степа.
– Дачу деда Альберта. Ты ее не знаешь, естественно.
– От моего прадеда осталась… осталась дача? А почему мы это, никогда…
