Степа ехал к Майе, ерзая и вздыхая. Было очень жаль отца. Для него его бизнес – как собственная рука или нога. М-да. Это вам не увольнение по собственному написать. И как же отец теперь будет? Пойдет работать? Менеджером? Невозможно его представить за обычным офисным столом. Невозможно представить, как он будет кому-то подчиняться, писать отчеты, слушать упреки от начальника младше себя, сидеть на статус-митингах… А еще он ведь привык жить широко и красиво. Дорогая машина, лучшие шмотки, в ресторан хоть каждый день, за границу… Кошмар. Когда у тебя этого нет, как-то и ничего, обходишься. Тем более в жизни других радостей полно. А вот иметь много и потерять… М-да. Ну, если Степа разбогатеет, он отцу будет помогать. Если дико разбогатеет, то подарит машину. А? Круто было бы отцу «БМВ» подарить?
Стоп. Размечтался. Ты пока ни рубля не получил со своей игры. А чтобы получить, нужно еще, между прочим, выполнить подписанный контракт и отослать Like Ventures полмиллиона рублей. О-о… Интересно, насколько сильно отец разорился? Осталось ли у него пол-лимона, типа на леденцы… или нет?
В таких размышлениях Степа свернул на Таврическую.
На этот раз мать долго не открывала Богдану после звонка. Мгновения падали чугунными гирями, сердце бухало после бега.
Наконец он услышал шаги за дверью.
– Даня?
На этот раз она выглядела особенно маленькой, хрупкой, полупрозрачной. Сухой осенний лист на тонком черенке. Богдан приподнял ее за талию – какая легкая! – отодвинул в сторону и вбежал в квартиру.
– Что еще вдруг? – устало спросила мать.
– Где твои бумаги? – Богдан ринулся к письменному столу в спальне. – Медицинские бумаги: выписки, снимки, вся эта дрянь? – Он резко выдвигал ящики, пока не увидел что-то похожее на рецепт.
– Гидроморфон, – прочел Богдан, – это что такое?
Мать прислонилась к дверному косяку. Он вглядывался в ее глаза, такие громадные на похудевшем лице. Усталость, худоба, стрижка под мальчика после длинных волос, которые она носила всю жизнь, – почему он не заметил этого сразу, когда в мае приехал в Домск?
– От чего этот чертов гидроморфон?!
– Это по сути морфин. Опиоид. От сильной боли, – помолчав, сказала мать.
– Понятно.
Из Богдана будто выпустили весь воздух. Мать подошла к кровати, на которой еще была вмятина и поверх покрывала лежал плед. Она забралась на постель, укрыла ноги пледом и села, откинувшись на подушки.
– Если не возражаешь, Даня, – я тут читала Булгакова… – она невозмутимо открыла книгу, лежавшую на тумбочке рядом с кроватью.
Богдан бухнулся на стул.
Из коридора послышался скрип двери, шаги – вошел Степа.
– Эй! – начал он бодро, но осекся. – Что это вы тут? И еще дверь, угу, дверь закрыть забыли. Что вы это… молчите?
– Она принимает морфин, – сказал Богдан. – Это значит, что у тебя рак? – спросил он у матери.
Степа охнул.
– Да, – ответила мать, перелистнув страницу.
– Какая стадия?
– А это бестактный вопрос. Ты мне не врач.
– Я тебе… – у Богдана прервался голос, – я тебе сын.
– Ты мой любимый сын, – оторвалась от книги мама, – и я тебя берегла от лишних волнений.
– Лишних! – закричал Богдан. – Да я бы для тебя все…
И тут его осенило:
– Конечно. Поездка в Израиль.
Мать подняла книгу выше, еще немного – и наденет ее себе на глаза, как шоры. Богдан встал, раскачиваясь с носка на пятку – или пошатываясь? – и горько спросил:
– Сказочные пять звезд в грязи Мертвого моря. Сказочки! То есть ты на лечение собиралась?
Мать поджала губы и молчала, вперившись в книгу.
– В Израиле, там очень здорово рак лечат, – сказал Степа. – А эта клиника вообще супер, угу! Там процент, процент излечения сумасшедший. Типа семьдесят процентов или… или даже больше?
Богдану казалось, что он разваливается на части. Мир трещал по швам, бежевая спальня скрипела, готовясь распасться на картонные стеночки, а за ней раскинулся черный, ледяной, лишенный воздуха космос. Мать умирала. И она не доверилась ему. Но все же попросила о помощи. Его гордая мама, которая практически никогда ни о чем не просила. И вот тут он ее предал. В этот самый момент он, воображавший себя победителем, гусаром гарцевавший по жизни, оказался слабаком.
– Ну вы это… киснуть не надо, – влез сын. – Ба, ты должна, как боксер, угу. Верить в лучшее! Ты поедешь, да, тебя вылечат…
Богдан выбежал из квартиры.
Степа думал об отце, когда поднимался по лестнице к Майе. Он увидел приоткрытую дверь. Насторожился. Вошел и обнаружил ба (измученного вида) и отца (сильно пожеванного) в непонятном молчании. А затем отец узнал, что у Майи рак.
Степа всегда знал, что его отец – особенный. Когда он входил в комнату, другие люди становились серенькими тенями на фоне петарды. Он приносил все новые и новые рассказы о своих удачах и победах. Он схватывал все на лету. Он был неуязвим, как олимпийский бог. Нахален, как десять хулиганов разом. Он обижал, задевал, восхищал. Никогда не давал повода для жалости. А добиться от него сочувствия было примерно так же легко, как из медной трубы выдавить скрипичную сонату.
Он должен был выругаться. Вздохнуть. Сказать ба: «Рак – фигня! Мы тебя вылечим!» Вместо этого отец треснул.
