Медор любил лежать в лаванде, словно ему нравился ее запах. Пюк жестом крестьянина, сеющего зерно, разбрасывал вокруг могилы лепестки ощипанных цветов лаванды, посеревшие, высохшие, но еще душистые. Между двумя рядами бамбука он положил, точно парадную дорожку, ведущую к террасе, красный коврик, на котором обычно спал Медор, — казалось, мальчик хотел поддержать или создать некую связующую нить между Медором и обитателями дома. Может быть, потому, что пес любил слышать голоса, знать, что его видят, что он не одинок — кто-нибудь всегда раскачивался в гамаке, читал в кресле или писал за столом.
Когда Тома стрелял из крабина, Пюк на мгновение отрывался, смотрел, попал ли тот в цель, кидал «неплохо!» и снова принимался за работу. Он больше не бегал за гильзами и не просил, чтобы Тома позволил ему прицелиться.
Бернар и Шарлотта внезапно уехали. Он спросил дочь, не хочется ли ей вернуться с ним в Париж через Овернь.
Шарлотта покраснела, у нее сорвался сдавленный крик:
— А если мамы еще нет?
— Поживешь у меня.
— О, да!
Она ликовала.
Как-то утром наконец доставили пианино, которое ждали с начала лета. Грузчики отнесли инструмент в сторожку. Тома сразу же бросился играть, и Эльза увидела на его лице ту сияющую улыбку, которую замечала, когда он был ребенком.
С этого дня он уже не спускался в единственный городок полуострова, наводненный и загубленный туристами, где нескончаемые очереди машин — бампер к бамперу — ждали момента, когда можно будет въехать или выехать.
Казалось, лето в этом году никогда не кончится. Только укоротившиеся дни и созревание винограда свидетельствовали о наступлении осени. Край обретал свою душу, разъезжались курортники на машинах, нагруженных вещами. Пустели пляжи, никто больше не брал напрокат парусники и водные велосипеды, берег вновь превратился в бесконечную гладкую полосу светлого песка, на которой умирало море. Приближались бури равноденствия, но лето упорствовало, вторгаясь в осень и не уступая ей места.
Дни соскальзывали во тьму и возрождались на заре, следуя один за другим в безмятежном покое.
Утро. Вот уже больше недели, как уехал Франсуа.
Жанна и Эльза устроились на старом диване, который летом не убирается из-под платана. Они оттащили диван под самые крайние ветви, и узорчатая тень листвы трепещет на их телах при малейшем дуновении ветерка. Они разговаривают, читают или лежат с закрытыми глазами. В сторожке позади дома играет Тома; окна открыты, и музыка, как благоухание, долетает до женщин.
Пюк снует между могилой Медора и краном, неподалеку от дивана. Вода бьет здесь из родника, к которому подвели трубу сквозь камень; домашние именуют этот кран фонтанчиком. Пюк вытаскивает из земли цветы, увядшие за ночь, сажает новые, поливает их.
— Очень много работы, — говорит он, — вы мне не поможете?
— Немного погодя, — говорит Эльза, — мы отдыхаем.
— Помнишь нашу большую прогулку в августе? Мы тогда спустились к морю. Хорошо было, только я очень устала.
Да, в тот день они проснулись на заре и столкнулись в коридоре. Жанна предложила пойти погулять. Пюк спал, они не стали его будить; если он встревожится, проснувшись, то постучит к Тома, он всегда так делал, не найдя никого из взрослых в спальнях. Они нередко подымались в деревню рано поутру, пока не началась толчея. Приносили оттуда подовый хлеб и посыпанные сахаром плюшки — для Пюка. Мальчик знал, где они, и спокойно ждал, а если терял терпение, шел в сторожку к Тома. В то утро они отправились на прогулку втроем. Было так хорошо, что они спустились к морю и выкупались. Пляж в этот час был еще безлюден.
— Как мы смеялись! Не помню уж почему, но мне прямо дурно стало от смеха!
— Из-за Медора. Мы сначала не заметили, что он увязался за нами, он догнал нас уже далеко от дома. Знал, что его больше не берут на прогулки, и ужасно гордился, что провел нас! Нам пришлось из-за него несколько раз останавливаться; он, тяжело дыша, растягивался на земле, а мы ели персики, выжидая, пока он отдохнет.
Пюк подходит, садится на землю, женщины вспоминают:
— В конце концов Франсуа пришлось взять его на плечи, он держал пса за лапы, и ты сказала, что он напоминает «Человека с теленком» из музея в Акрополе.
— Он и правда был на него похож! И Гийом в молодости тоже был похож, это семейное сходство — если у вас родится сын, может, он тоже будет похож.
Эльза вспоминает, как они осматривали Акрополь вместе со своим, другом-греком, теперь уже покойным, он долго стоял, опираясь на свою трость, перед статуей «Человек с теленком» и повторял: «Какая красота!» В том же зале, в глубине, была Кора, в которую он был влюблен. «Посмотри, — говорил он, — на эту улыбку сомкнутых губ, ироническую улыбку. Поистине мой народ создал чудеса!»
Эльза возвращается мыслью к «Человеку с теленком»; да, в Франсуа есть та же спокойная сила, и этот широко открытый, внимательный взгляд, ложащийся на вещи и живые существа, — он соединяет в себе вопрос и убежденность.
— Теленок тяжелее собаки, — говорит Пюк. — Франсуа не смог бы нести теленка, и Тома тоже.
