Сначала Дженни беспокоилась, что подумает Пол, если увидит такую игрушку в их квартире, но потом решила просто поиграть с огнем и оставила это плюшевое безумие на самом видном месте: на окне в гостиной. И Пол его не заметил, даже внимания не обратил. Дженни даже не знала, как на это реагировать; у нее просто слов не было. Тем же вечером Пол, чмокнув жену на прощание, снова уехал в офис, а Дженни стояла в коридоре около трех минут, едва сдерживая слезы.
Обида до краев заполнила ее, и только поэтому – ну, разумеется, исключительно поэтому – она позвонила Мич с просьбой приехать. И он приехал. Снова.
«Почему тебя не было рядом, когда я еще не сказала «Да»?»
– Садись, я нашел, – наконец подает голос Мич, вытаскивая Дженни из своих мыслей, и девушка, скрестив руки на груди, садится с ним рядом, опустив ногу на ногу.
– Я займусь твоим кинообразованием, даже не спорь.
– «Век Адалин»? – не верит своим глазам девушка. – Мелодрама? Серьезно, Мич?
– Это единственный фильм такого жанра, который я действительно хочу и, главное, могу тебе посоветовать.
– Я думала, ты фанат боевиков или ужасов.
– Не без этого, – соглашается он. – А теперь усаживайся поудобнее и…
– Давай лучше «Оно» пересмотрим, – морщится девушка.
– А давай без «давай»? – предлагает альтернативу Мич и, резво поднявшись с места, выключает в гостиной свет, после чего садится обратно и нажимает заветный «play».
Мич никогда бы не подумал, что можно получить такое странное, совершенно не знакомое ему до этого дня, почти нездоровое удовольствие от того, что ты смотришь фильм рядом с человеком, который тебе по определению запрещен. Все равно, что играть в одни ворота.
Что бы ты ни сделал – все равно проиграешь. Мич каждый божий день говорит себе: «Не лезь, мать твою, в это. Оно тебя убьет», но все равно отвечает на звонки, пишет сам и приезжает в любое время суток. У нее на безымянном пальце сверкает табличка «Не влезай! Убьет!», а он все равно лезет, будто ему три года, и это тот самый возраст, когда инстинкт самосохранения просто отсутствует.
Девчонка притягивает его к себе, как магнитом. И Мич с каждым днем боится этого все сильнее. Шага. Бейкер боится шага. Дженни не сделает этого сама, а вот за себя он уже не так уверен. И если раньше он мог с уверенностью сказать, что в этом нет ничего такого, и дружба между парнем и девушкой бывает, то сейчас он хочет ударить себе по лицу за эти слова, потому что такая дружба – односторонняя.
Сначала-то вы дружите, а вот однажды кто-то да оступится, и второе звено вашей дружбы имеет право на две стороны одной медали: первая – она узнает об этом; и вторая – не узнает никогда. Первая категория «друзей» ломается, разбегается после первого же секса или избегает друг друга как в сети, так и в реальности, стараясь заполнить себя другими людьми, чтобы как-то пережить случившееся.
Вторая же категория с уверенностью кричит о дружбе между ними, в то время как тот, что оступился, заставляет себя каждое утро после пробуждения верить в то, что говорит: «Мы друзья. Переболею. В-вот переболею». И ищет лучше. Всегда ищет лучше.
И не находит.
В этот самый момент девушка чуть ерзает на месте и придвигается к нему, касаясь его предплечья своим. Проклятье, эта девчонка такая теплая. От этого руки мужчины покрываются мурашками. Мич сухо сглатывает.
«Проклятье. Не делай этого со мной. Не надо.»
Два часа фильма пролетают слишком незаметно, и Мич вливается в сюжет в тот момент, когда Адалин снова попадает в аварию, но ее спасают. На экране напряженный момент, Дженни даже чуть сжимает в кулак пальцы от волнения и безостановочно смотрит широко распахнутыми, чуть ли не наполненными слезами глазами на экран, даже не моргая.
Мич смотрит на нее. Смотрит так, что сжимается сердце. Смотрит так, словно никогда больше не увидит ее, и теперь запомнить пытается каждую черту ее лица. Как хорошо, что она не видит. Да, хорошо. Наверное.
Но в какой-то момент она поворачивает к нему голову, и Мич чувствует себя нашкодившим ребенком, которого поймали с поличным, но взгляда он не отводит. Смотрит на нее. Господи, она такая красивая.
«Прекрати, девчонка, прекрати так смотреть. Я уже не справляюсь».
Дженни сама не понимает, зачем повернулась; просто дернуло внутри что-то, и она вдруг поняла, что надо. Надо именно сейчас. Теперь он так близко, и дыхание у него взволнованное, тяжелое, губы слегка приоткрыты. У Сережи не глаза, а омут. В них не смотришь – в них с размаху на глубину падаешь без спасательного жилета. В темноту, в бездну. И спасения не хочешь вовсе.
Мич впервые так сильно хочет нарушить собственное табу. Дженни чуть прикрывает глаза, когда Сережа сам тянется к ней. Медленно, плавно. Будто спугнуть боится. И боится ведь, чего греха таить, а она смотрит на его губы. Смотрит и понимает: не может оторваться. Господи, помоги, ведь она обязана оторваться. Она так обязана, кто бы знал.
