– Во-первых, расслабьтесь, – говорю. – И со Славкой, надеюсь, все будет в порядке, и медведь сюда больше точно не придет. Они место насильственной гибели своего собрата отчего-то долго за несколько верст обходят, проверено. Да и нашумели мы здесь сегодня так, что ни один зверь сюда еще дня три, как минимум, не подойдет. Ну, и, наконец, Толик сейчас поехал за егерями в заповедник, за профессиональными охотоведами и, так сказать, официальными лицами. А от этих зверь вообще бежит любой, при первом их приближении, не говоря уж о чудодейственной подписи и печати…
Слышу, – кто-то хмыкнул.
Да и вообще немного расслабились.
Хорошо…
– Когда будет понятно, что со Славой?! – срывается голос Алёны.
А Толик, думаю, прав.
Истерика вполне возможна.
Надо бы купировать, от греха…
…Демонстративно смотрю на часы.
– Часа за три, максимум четыре, его доставят в больницу, – говорю как можно спокойнее. – Думаю, что за три. Быстрее вряд ли, хоть Саня вроде и обещал. Еще через час, может, чуть побольше, врачи скажут что-то Сашке. А он нам перезвонит. Сразу же. Спутниковый телефон у Глеба сейчас включен. И будет включен и дальше. Так что нужно просто ждать, сейчас, в течение ближайших часов, эмоции вообще ничего не изменят, если только не усугубят. Поэтому лично я предполагаю, что буду просто выпивать. И закусывать. Но тут каждый свой стресс знает, как лучше снимать…
– Ну, положим, выпивать ты будешь не один, – говорит из-за спины Глебушка.
И, поворачиваясь к повару:
– Знаешь, дядь Вов. Война, она, конечно, войной, но ужин давай-ка все-таки по расписанию. И для начала принеси народу что-нибудь под водочку закусить…
…И сразу как-то всё задвигалось.
Зашумело.
Ну, Алёна только оставалась зажатой, но это и понятно: девочка все-таки.
Но, судя по слегка порозовевшим щекам, и ей от запланированной истерики все-таки удалось уйти как бы достаточно далеко. Если со Славкой – тьфу-тьфу-тьфу – все будет более-менее в порядке, то и вообще, возможно, ее удастся даже как бы и избежать.
А если не в порядке – так я и сам, пожалуй, заистерю.
Но об этом лучше даже и не думать, – по крайней мере, – пока…
…А пока вытащил остатки «уральского» виски в качающейся пятилитровой бутылке, предложил подставлять стаканы.
Стаканы, надо отдать должное, – подставили все.
Даже повар плюнул и не устоял.
Про Алёну я уж и не говорю…
– Ну, – выдыхаю, оглядывая потрепанное воинство, – давайте-ка, дама и господа: за жизнь! Во всем ее, блин-на-фиг, многообразии. Ну, и чтоб у Славика все благополучно обошлось, разумеется. До дна!
Опрокинули.
Выдохнули.
– А теперь, – хмыкаю, – может, кто мне расскажет, как медведя-то все-таки завалить удалось?! А то мне тут говорят, что я из «помповика» уже, в принципе, тупо мясную тушу дырявил. Кто хоть стрелял-то? И из чего?
Олег «Недмитриевич» тяжело вздыхает.
– Стрелял я, – говорит. – Из табельного. Отписываться еще теперь, кстати, придется. А вот дальше – лучше и не спрашивай ничего. Сам не понимаю. Я и палил-то больше в надежде прогнать, напугать хоть как-то. А он внезапно остановился. Как будто задумался. Никогда ни о чем таком даже не слышал…
– Тебе, – качаю головой, – никогда не говорили, что в таких случаях вверх палить надо?! Подранок – он самый опасный. Хрен остановится уже…
– Да он бы и так уже не остановился, – заступается за Олега повар. – Все от него побежали, он – добычу увидел, рванул. Дальше поздняк метаться. Он не только добычу порвет, но и любого, кто ее у него отнимать задумает. Природа у него, у бурой скотины, такая. Захочешь, не поменяешь. Инстинкт…
Я согласно киваю.
– Так-то оно так, – говорю. – Ну, а все-таки?!
– А все-таки, – вздыхает повар, – я ходил, смотрел. Он ему прям точно в глаз попал. Причем, если бы, допустим, из карабина, – то только бы глаз выбил да разозлил животное. Кость у него прочная, да и череп сам, сука… заковыристый. А тут, похоже, ствол у «макара» короткий, пуля тоже тяжелая, летит медленней. Пара рикошетов – и прям в мозгах и застряла. Точней потом охотоведы скажут, но мне лично так кажется. Один случай на миллион. Хотя я вообще-то ни разу не слышал, чтобы на мишку с коротким стволом кто ходил-то, да…
– Жить захочешь, – смеется у меня из-за спины Глебушка, – еще не так раскорячишься. Причем, я-то сразу понял, что готов потапыч. Еще до того, как Валерьян со своей базукой из палатки вывалился…
Я закуриваю.
Пристально смотрю на повара.
Тот машет руками:
– Да понял. Понял! Бегу! Что есть-то будете? Могу семгу пожарить, могу лосятину, у меня осталось еще…
Я задумываюсь.
– А пожарь-ка просто картошки на шкварках, – говорю. – Но побольше. Мы сегодня долго сидеть тут будем, я чую: пока Санечка Славика довезет, пока врачи осмотрят, пока прооперируют. И подходи выпивать вместе с хорошими людьми. Сегодня можно. Не каждый день, гадом буду, такая фигня, слава Богу, случается…
Повар вздыхает:
– Да…
И – уходит, уволакивая за собой поваренка.
Правда, через минуту возвращается с трехлитровой банкой:
– Здесь соленья домашние, – говорит. – Сам делал. Огурцы, помидоры, патиссоны. На смородиновом листе, с чесноком. Закусывайте пока…
Я снова хмыкаю: