Время от времени я вижу другой сон – сон о преследователе. Как ни прибавляй ходу, от него не оторваться. Он загоняет меня на безлюдную ночную улицу с немногими фонарями, бросающими тускло-желтые пятна на сплошные бетонные заборы, за которыми высятся решетчатые скелеты подъемных кранов, трубы и башни. Улица кажется бесконечной. Никакого укрытия. Я слышу тяжелое дыхание преследователя – и снова бросаюсь бежать. Похоже, долго мне не выдержать. Забор справа вдруг обрывается, я сворачиваю к многоэтажному дому с выбитыми окнами и дверями. Но мгновенная вспышка надежды – затеряться в лабиринте этажей, коридоров, комнат, – тотчас сменяется отчаянием: дверь, в которую я метнулся, ведет в тупик. Я прижимаюсь спиной к шершавому кирпичу, медленно опускаюсь на корточки, шарю по загаженному полу в поисках обломка кирпича или палки, дыхание и шаги преследователя приближаются, вот он уже метрах в пяти, нет, метрах в трех от меня, сердце болит, мышцы сводит, я уже различаю его черный силуэт, он останавливается…
«Боже! – с трудом выдавливаю я из пересохшего горла. – Ну что вам от меня нужно?»
«Вот уж нет! – со злобой в голосе возражает он. – Чего вы от меня хотите? Ведь это ваш сон».
Быть может, самое любопытное в процессе чтения – неуловимый момент превращения читающего в читаемое, читателя – в книгу, которая в какой-то миг начинает нас читать. И даже странно, почему, дочитав до конца, мы не меняемся физически: ведь за эти часы или дни прожито столько новых жизней, и заново – собственная. Иногда это ощущение вызывает у меня радость, иногда – ужас.
У сновидений нет ни прошлого, ни будущего, их время – всегда.
Рай – это не «вчера» и не «завтра», он одновременно «еще» и «уже» – и тем подобен аду.
Мы еще не ушли, но уже уходим.
Увы, нам никогда не забыть, но никогда же и не вспомнить всего того, что нам хотелось бы забыть или вспомнить.
Мартин Бубер однажды заметил, что еврейское слово «конец» (в словосочетании «конец света») означает еще и «цель». Мир, движущийся к неизбежному концу, обретает цель, придающую смысл человеческому существованию. Тора начинается со второй буквы еврейского алфавита – «бет». По мнению комментаторов, это не случайно: к истинному началу – «алеф» – человек обречен стремиться безо всякой надежды на достижение цели, однако только этим стремлением и оправдана жизнь человеческая, само существование человека, который есть процесс, движение, порыв. Ибо он – causa fiendi[1], causa movens[2], causa finalis[3]. То есть, как считал Спиноза, – causa sui[4].
Что остается?
Другая комната.
Книга.
Память.
Ивовые заросли, наконец…
– А меня видишь во сне?
– Нет, – сказал Полусветов. – Я надеялся, что дьявольские возможности позволят мне управлять сновидениями, – но ничего подобного. Сны рождаются где-то глубоко внутри, где-то в темных закромах дядюшки Фрейда. Это как будто блуждающая программа, которая живет по своим правилам, по принципу «что хочу, то и ворочу», и ничего с ней сделать нельзя. У разума – сто комнат, из них, наверное, половина тех, о которых он и не подозревает. Но тут – сто первая комната. Да ты наверняка и сама об этом догадываешься…
