Коллегии ОГПУ предлагалось «по отношению ко всем организаторам и участникам деятельности контрреволюционной группы… принять соответствующие меры судебно-административного характера, отнесясь к ним со всей строгостью революционного закона»[387].
Вот так быстро, без особых разбирательств участь Каменева была решена. Два года жизни, два года убеждений в лояльности к линии Сталина закончились ничем. Вновь исключение из партии, вновь ссылка.
Тогда Каменев был очень зол на Зиновьева. Если бы тот не заставил его читать эти документы или хотя бы никому об этом не растрепал, он мог бы спокойно дальше работать в издательстве и наладить нормальную жизнь. Лев Борисович просил тогда одного – не отправлять его в ссылку вместе с Зиновьевым. Ни видеть, ни слышать его он не хотел. Да и супруга Каменева Татьяна убеждала Льва Борисовича, что Зиновьев его просто подставил. И с ней сложно было не согласиться. В итоге Зиновьева отправили в Кустанай, а Каменев с женой и маленьким сыном Воликом оказался в Минусинске.
В ссылке Лев Борисович продолжил литературную деятельность, благо ему разрешили взять с собой книги – они занимали половину вагона. Татьяна Глебова переводила книги с английского и немецкого языка. Именно она познакомила советских граждан с американским писателем Эптоном Синклером.
Каменев с женой так и проводили день за днем, вечера за вечерами за литературой, часто рассуждая и споря о поэзии. Воспевая Блока и Ахматову, они очень иронично относились к Демьяну Бедному[388]. Минусинск – не Калуга, морозы доходили до 35 градусов, и, чтобы хоть как-то согреться, приходилось по нескольку дней всем вместе быть в одной комнате. У Каменева начало садиться зрение, но больше всего он переживал за маленького Волика, который часто болел.
Вся семья постоянно находилась под пристальным наблюдением со стороны органов НКВД и их «скрытых» сотрудников. Однако доложить им было не о чем. Каменев отверг всякие попытки со стороны находившихся там троцкистов установить с ним связь. Однако разорвать отношения с Зиновьевым он не смог. Слишком много они прошли вместе. Обида на него постепенно затихла. А вот Татьяна была непримирима и строго-настрого запретила Каменеву общаться с Зиновьевым и со всеми «бывшими» друзьями по оппозиции. И чтоб не расстраивать ее и не скандалить, он вел переписку с Зиновьевым втайне от нее. Татьяна Ивановна не сомневалась, что они не общаются. Понимая, что за ними следят, Каменев никогда не обсуждал в письмах политику и произошедшее с ними, да и не хотелось ему этого. Он просто рассказывал о своей жизни в Минусинске, о погоде, о здоровье Татьяны и сына Волика, давал Зиновьеву советы по написанию книги, за которую тот взялся[389].
20 февраля 1933 года Каменев по настоянию жены решился написать письмо в Политбюро и ЦКК. Это было письмо-покаяние. Он просил восстановить его в партии и признавал «ошибочность» своего поведения, хотел «раз и навсегда оборвать путь», который привел его к теоретическому и практическому отрыву от партии.
В таком стиле Каменев писал впервые. Он не просто отрекался от своих идей, но и признавал их ошибочными. Возможно, он просто устал жить в опале, с грузом прошлого. Он смирился с положением стороннего наблюдателя за жизнью партии. Теперь у него было лишь одно желание – вернуться домой и продолжать работать в издательстве «Академия», растить сыновей. Лев Борисович писал, что только теперь он осознал, что ошибся «во всем основном»: в понимании общих задач, стоявших перед партией, в оценке разных групп в партии и ее руководства. Но главными своими ошибками Каменев считал – неверие в победу социализма в одной стране, союз с Троцким и переход к фракционной борьбе: «Я повторил жалкий прием дискредитирования личности вождя, чтобы этим затемнить смысл своего собственного отхода от генеральной линии партии». При этом Каменев даже не упоминал о том, что стало причиной его исключения из партии. Он каялся за свои «предыдущие грехи» оппозиционного периода.
Он признавал, что партия идет вперед под руководством Сталина. Продвигается все ближе к поставленным Лениным целям, превращает «отсталую агарную страну в страну индустриальную и крупного социалистического земледелия».
