Это высказывание и загонит его позже в тупик. А пока он согласился с обвинениями, что Кирова убили его бывшие соратники по антипартийной борьбе[429].
Несмотря на то что дело только начали рассматривать, Комиссия партийного контроля не стала ждать окончания следствия. В то время как Каменев на всех допросах отрицал свою причастность к контрреволюционной организации, КПК объявила его контрреволюционером. 20 декабря 1934 года Каменева за контрреволюционную работу вновь исключили из рядов партии. Этот раз оказался последним[430].
В тот же день в Военную коллегию Верховного суда СССР были переданы результаты предварительного расследования по делу «Ленинградского центра»[431].
21 декабря Сталин у себя в кабинете собрал на совещание Ягоду, Ульриха, Акулова, Вышинского и Агранова. Он знал, как идет следствие, ему ежедневно отправляли копии протоколов допросов. И он был недоволен. Именно на этом совещании Сталин принял решение проводить не один процесс, а два: дело ленинградского центра и дело московского центра. Здесь же написан и утвержден проект сообщения НКВД для печати, опубликованного 22 декабря, «о предварительном расследовании» по делу об убийстве Кирова – оно якобы совершено Николаевым как членом «террористической подпольной антисоветской группы, образовавшейся из числа участников бывшей зиновьевской оппозиции в Ленинграде»[432].
Получив установки руководства, Ягода через своего помощника Льва Миронова передал следователям задание – в течение одного дня 22 декабря опросить всех и вытребовать «утвердительные» показания о том, что Николаев примыкал к оппозиции в 1920-е годы и являлся членом контрреволюционной зиновьевско-троцкистской организации. Было необходимо доказать связь Николаева с зиновьевцами. После этого уже становилось возможным обвинять Зиновьева и Каменева в убийстве Кирова.
В это время Льва Борисовича не допрашивали, но ему приносили материалы следствия «для ознакомления». И только те, которые, по мнению работников НКВД, могли бы убедить Каменева в виновности зиновьевцев в смерти Кирова и существовании «центра».
Агранов понимал, что так просто от Каменева не добиться признания вины. В итоге к нему в камеру под видом арестованного «подсадили» своего человека, Л. Д. Радина, в надежде, что Каменев разболтает ему что-нибудь. Но и ему Каменев постоянно говорил о своей непричастности к убийству Кирова: «Я никакой подрывной деятельности против партии никогда не вел»[433].
После этого Агранов решает поговорить с ним сам. Он пришел в камеру Каменева с предложением обдумать все еще раз, повспоминать и подробно изложить все, что ему известно о деятельности «ленинградской группы».
– Это Ваш партийный долг, – убеждал его Агранов.
Каменев был уверен в своей невиновности. Но бывшее оппозиционное прошлое порождало в нем чувство вины за нынешние события. Поэтому Лев Борисович, не задумываясь, согласился подробно рассказать все, что знает. Он преисполнился решимости, особенно после того, как узнал о высказываниях других арестованных о нем. «Надо постараться вспомнить, чтобы путаницы не было, – думал Каменев. – Итак, ленинградская оппозиция. И документов под рукой никаких нет… Как бы не запутаться». И он начал писать: «В категорической форме вопрос о дальнейшем поведении “ленинградской оппозиции” встал к концу XV съезда. Троцкий и его группа фактически становились на путь второй партии. Ленинградцы колебались. Я решительно выступал за прекращение всякой подпольной деятельности и за подчинение партии… Я занимал “правые” позиции, а вся оппозиция под влиянием Троцкого и подчинившегося ему Зиновьева была в “боевом”, “наступательном” настроении… Произошел раскол. Сафаров, Наумов, Саркис объявили нас “капитулянтами” и “изменниками”. Из троцкистов на нашу точку зрения встал лишь Пятаков. Помню, что основным моим аргументом было следующее рассуждение: нам не удалось изменить линию партии в желательном для нас направлении в открытой борьбе, но если мы останемся в партии и подчинимся ей, то мы, несомненно, с течением времени получим возможность влиять на ее политику… Ради этого надо отказаться от так называемой “платформы”. Я искренне верил, что партия, натыкаясь на неизбежные трудности, прибегнет к нашей помощи. Что наша политическая роль в партии бесповоротно сыграна, мне тогда еще не приходило в голову».
