Здесь же Каменев поделился своими мыслями, которые он вынашивал в 1929 году: «…политическая линия Сталина по существу казалась и мне, и Зиновьеву, и другим гораздо правильнее линии Бухарина с его “врастанием кулака в социализм”, недоверием к индустриализации. Несмотря на все столкновения, раздражения и “обиды”, я считал товарища Сталина гораздо более достойным поста руководителя партии, чем кого бы то ни было из правых. Я никогда не верил в победу правых».
Каменев в записке дал нелестную характеристику Зиновьеву, помня, что именно из-за него попал в Минусинск: «Отсутствие воли, отсутствие последовательности, способность под влиянием случайных впечатлений то загораться необоснованными надеждами и оптимизмом, то впадать в мрачнейший пессимизм. Лучшая формула его поведения – “и хочется, и колется, и маменька не велит”», – вот что думал Каменев о Зиновьеве, сидя в тюрьме. По его мнению, Зиновьев именно из-за своей обиды на партию проявлял внимание ко всяким слухам и «политическим сплетням», выказывал готовность выслушать всякого, кто к нему обратится.
Про себя Каменев настойчиво писал, что после возвращения из Минусинска он порвал отношения со всеми «бывшими единомышленниками по ленинградской оппозиции», добавляя при этом, что, «к великому своему горю и несчастию, не порвал личных связей с Зиновьевым».
«Я еще раз подтверждаю, – писал Каменев, – что с момента возвращения в партию я не имел ничего общего с бывшей ленинградской оппозицией и ничего не знал о ленинградской группе… Я еще раз заявляю: я не играл словами, и в моих письмах из Минусинска в ЦК к товарищу Сталину, в моих статьях в “Правде” и в речи на 17 съезде я выразил все свои мысли до конца и без остатка и не изменял им с тех пор ни на йоту»[434]. 24 декабря 1934 года Каменев через конвой передал Агранову свое письмо.
А в это время 23 декабря 1934 года в «Правде» было опубликовано сообщение под заголовком «В народном комиссариате внутренних дел СССР». В нем говорилось, что «кроме лиц, привлеченных к суду по делу Николаева (убийство т. Кирова), органами НКВД арестованы в связи с этим делом в Москве 16 декабря следующие участники бывшей зиновьевской антисоветской группы: Шаров Я. В., Куклин А. С., Файвилович Л. Я., Бакаев И. П., Вардин И. В., Залуцкий П. А., Горшенин И. С., Зиновьев Г. Е., Булах В. С., Гертик А. М., Евдокимов Г. Е., Каменев Л. Б., Федоров Г. Ф., Костина А. П., Сафаров Г. И.».
При этом указывалось, что в отношении Федорова, Сафарова, Зиновьева, Вардина, Каменева, Евдокимова «следствие установило отсутствие достаточных данных для предания их суду» и принято решение передать их дела на рассмотрение особого совещания при НКВД для ссылки их в административном порядке[435]. На самом деле никакое особое совещание дело не рассматривало. Все было решено заранее.
Началась подготовка к процессу по делу Николаева или так называемого «Ленинградского центра». Проект обвинительного заключения писал заместитель прокурора СССР Андрей Вышинский[436], но Сталин два раза вносил в него исправления и дополнения. 25 декабря обвинительное заключение было одобрено членами Политбюро, а через два дня, 27 декабря, опубликовано в газете «Правда»[437].
Перед началом судебного заседания председателя Военной коллегии Верховного суда Василия Ульриха и Вышинского вызвали в Москву к Сталину. Ульрих получил указание весь процесс провести за 2 дня, а всех обвиняемых приговорить к расстрелу. Приговор был заранее согласован в Москве и там же отпечатан на машинке.
28 декабря в 14 часов 20 минут в Ленинграде начался закрытый судебный процесс. Председательствовал на суде В. В. Ульрих, членами Военной коллегии выступили И. Матулевич и А. Горячев, секретарем коллегии являлся Батнер.
Несмотря на отсутствие Сталина в Ленинграде, он был в курсе всего происходящего. В день по несколько раз он получал от Ягоды подробную информацию о ходе судебного заседания и показаниях обвиняемых. К Ягоде она поступала от Агранова по высокочастотной связи из Ленинграда[438]. Кроме того, сам Ульрих два раза звонил Сталину[439]. Первый раз он просил разрешения отправить дело на доследование, так как Николаев в первом признании на суде указывал, что действовал в одиночку. Второй раз – перед вынесением смертного приговора. Ульрих сомневался, так как Сталин на допросе Николаева 2 декабря обещал сохранить ему жизнь, если он выдаст участников заговора против Кирова. Но Сталин был непреклонен: всем должна быть одна мера – расстрел[440].
