В квартире Каменевых обстановка царила очень напряженная и гнетущая. При обыске перерыли буквально все, даже вещи и постель сына Волика. Внимательно осматривали каждую вещь[421]. Обыск ничего подозрительного не выявил. Была обнаружена лишь старая переписка Каменева 1920-х годов, ее и изъяли.
Паукер при этом пытался подбодрить и успокоить Каменева:
– Товарищ Каменев, не переживайте, это все недоразумение и через день-два разъяснится.
На что Каменев печально и устало отвечал:
– Конечно, это недоразумение, и все разъяснится… Но все же быть арестованным своими же, именно теперь – совершенно непереносимо.
Подбадривала его и супруга Татьяна Глебова:
– Лева, вот увидишь, все разрешится! Я завтра же пойду к Сталину и буду просить его о личном вмешательстве.
Каменев мог лишь растерянно бормотать ей в ответ:
– Да, иди, завтра же иди, а если Иосиф Виссарионович не сможет тебя принять, иди к Генриху Григорьевичу – скажи, что это все ужасное недоразумение.
Несмотря на то что при обыске ничего подозрительного обнаружить не удалось, Каменева арестовали. Уходя, уже в дверях, он, обернувшись, еще раз попросил свою жену идти за помощью к Сталину:
– Таня, завтра же иди[422].
Однако Глебова не стала ждать завтрашнего дня. Как только Льва Борисовича увели, она помчалась к Горькому, чтобы сообщить о произошедшем и от него по телефону попытаться дозвониться до секретаря Сталина Александра Поскребышева и договориться о приеме у Сталина. Попытка оказалась неудачной. Утром следующего дня, 17 декабря, она направила Сталину короткое письмо с просьбой ее принять и выслушать. «Я боюсь за его жизнь, – написала Глебова, – он сказал после возвращения из Минусинска, что не переживет, если снова какой-нибудь несчастный случай подорвет к нему доверие партии и Ваше»[423]. Только к полуночи она получила короткий ответ Поскребышева – в ближайшие дни Сталин не сможет ее принять.
Татьяна Ивановна не сдавалась. Сразу после этого она написала еще одно письмо, а на следующий день еще. Она взывала к Сталину: «Я так уверена в невозможности в настоящее время какой-либо причастности Л. Б. к каким бы то ни было антипартийным группам, а не только к проклятому, ужасному преступлению, что я готова ручаться Вам своей жизнью и партийной честью. Теперь же я прошу и умоляю Вас лично проверить обвинения, взведенные на Каменева». Ответа на эти письма не последовало.
Каменев в это время уже был в Ленинграде. После ареста его сразу увезли в «Большой дом» (Литейный, 4) – здание Управления НКВД, которое незадолго до убийства Кирова стало функционировать как тюрьма, известная в народе под названием «Дом слез».
С 17 декабря началась череда допросов Каменева. Изначально его допрашивал следователь Рутковский. На первом допросе Каменеву задали всего 3 вопроса, он достаточно подробно на них ответил.
– Следствие располагает данными о том, что Вы возглавляли контрреволюционную антипартийную организацию из участников бывшего зиновьевско-троцкистского блока, – сообщил Рутковский. – Что Вы можете показать по этому делу?
Каменев отвечал четко и честно, практически не думая:
– Отрицаю не только руководство какой-либо контрреволюционной антипартийной организацией, но и принадлежность к ней, а также свою осведомленность о существовании подобных организаций[424].
Каменев рассказал, что с момента отъезда в ссылку в Минусинск, а это ноябрь 1932 года, он ни с кем из бывших участников оппозиции не поддерживал связей и никого из них не видел, за исключением нескольких случайных встреч. Он попытался вспомнить каждого, с кем встречался:
