– Из них вспоминаю встречу на даче с Евдокимовым в прошлом или этом году, причем разговоров на политические темы я с ним не вел. Видел как-то Залуцкого в трамвае, но и с ним не говорил. После того как я вернулся из Минусинска, в апреле 1933 года, мне кто-то передавал, кто именно не помню, о том, что Евдокимов и Бакаев хотели бы видеть меня. Я это предложение отклонил. В последний мой приезд в Ленинград, приблизительно в начале лета 1934 года, в столовой Академии наук я встретил случайно Яковлева Моисея, который просил меня переговорить с ним наедине после обеда по делам Академии. Я отказался. Отказался я также и от предложения Зиновьева хлопотать о Гертике Артеме, бывшем в ссылке, после моего возвращения из Минусинска. Раза два видел за это время Равич Ольгу, приезжавшую из Воронежа в Москву по делам. Разговоров на политические темы я ни с кем не вел.
Свое нежелание общаться с бывшими друзьями по оппозиции он объяснял твердо принятым решением – порвать с ними и заслужить доверие партии.
– В 1932 году я уже стремился отойти не только от политических, но и от личных связей с бывшими участниками зиновьевско-троцкистского блока, и могу с уверенностью сказать, что на собраниях, которые решали бы какие-либо политические вопросы, не присутствовал.
При этом Каменев уверял, что и у них не было желания общаться с ним, так как по всем текущим вопросам политики партии они узнавали новости у Зиновьева.
В связи с этим следователь задал вопрос:
– Вы сохранили политические и личные связи с Зиновьевым до настоящего времени?
Каменев признался, что общался с Зиновьевым. И это несмотря на запрет Глебовой и на обиду. Их дружба оказалась сильнее. Однако он об этом не сказал, а преподнес все как вынужденное общение:
– С момента, когда я был привлечен к ответственности за рютинскую платформу, не будучи связанным ни с одним из участников организации Рютина, а получив ее для ознакомления от Зиновьева, в моих отношениях к Зиновьеву произошло сильное охлаждение. Однако ряд бытовых условий, а именно совместная дача, не дал мне возможности окончательно порвать связь с ним. Считаю необходимым отметить, что, живя в одной даче, летом 1934 года мы жили совершенно разной жизнью и редко встречались. Нас посещали разные люди, и мы проводили время отдельно. Бывавшие у него на даче Евдокимов и, кажется, Куклин были гостями его, а не моими. Находя это положение все же для себя неприемлемым, я при первой же возможности стал строить себе дачу по другой железной дороге.
И на всякий случай добавил:
– Еще в период совместной борьбы с партией я никогда не считал Зиновьева способным руководить партией, последние же годы подтвердили мое убеждение, что никакими качествами руководителя он не обладает.
Казалось, Рутковского этот ответ удовлетворил, и он задал последний вопрос:
– Что Вам известно лично или со слов других о существовании в Ленинграде контрреволюционной организации из бывших участников зиновьевско-троцкистского блока?
– Я ничего о существовании такой организации не знаю, – уверенно ответил Каменев[425].
В это же время другие арестованные на допросах рассказывали иное. Так, 17 декабря 1934 года заведующий сектором пуска и оргстроительства Государственного института по проектированию металлургических заводов Сергей Осипович Мандельштам на допросе сообщал о том, что в Ленинграде существовала контрреволюционная зиновьевская организация, деятельность которой «направлялась Московским центром» в составе Зиновьева, Каменева, Евдокимова, Бакаева, Федорова, Гертика[426]. А сам Леонид Николаев на одном из допросов, после сильной «обработки» следователями, показал, будто ему известно, что «в Москве имеется центральная группа зиновьевско-троцкистской организации», в которую входят Зиновьев и Каменев[427].
После первого же допроса Каменев понял всю серьезность своего положения. Его обвиняли не просто в руководстве несуществующей контрреволюционной антипартийной организацией, его практически обвиняли в убийстве Кирова.
«Нужно срочно писать Сталину, – подумал Каменев, – удалось ли Тане поговорить с ним? В любом случае надо писать. Он должен и от меня услышать правду, иначе будет поздно».
Каменев понимал, что письмо может и не дойти до Сталина, но попробовать стоило: «Пишу Вам в самую трагическую минуту моей жизни и умоляю Вас прочесть это письмо, которое будет, вероятно, последним… Я хочу заявить Вам и всему руководству партии, что я неповинен в той позорной и преступной деятельности, за которую привлечена ленинградская группа. Это люди, с которыми я с момента возвращения в партию порвал… потому что убедился, что это болтуны и политические онанисты. Я был в их рядах, и это величайшая ошибка моей жизни».
