– А что же это даст? Что дальше? – спрашивал уже Виталик, невысокий синеглазый егерь с вьющимися русыми волосами, с русой бородкой, больше похожий на художника.
Ему мы все решили рассказать.
Кит развел руками.
– Время, говорят, все заживляет, самое… И выявляет. Может, потеряв из виду назначенную жертву, возьмутся за расследование по-настоящему.
Виталик поглаживал бородку, смотрел пронзительно, напряженно.
– Хватит уже гнобить этот лесной н-народ, – добавил Кит, заикаясь по своему обыкновению. – Скоро на Байкале не останется ни одного тунгуса.
Мэнрэк эти речи были по душе. Она взглянула на своего егеря.
– Да кто же его будет кормить? – спросил Виталик.
– У тебя же есть охотничий участок на Хамар-Дабане, – напомнила она.
– И что?
– И все, – подхватил радостно Кит. – Ему больше ничего и не надо. Ну, то есть ружье, порох, свинец да соль, табак. Да еще л-леску, самое, пару крючков…
– Пусть бросает курить, – предложила я.
И судьба Мишки, Маленького, или Клыкастого, Оленя была решена.
Кит вывез его с Ольхона, солнечного острова, о котором так горячо пел Мишка, а точнее, еще его бабушка Катэ:
…О-хо! Я это до сих пор помню! Сколько уже солнц и лун истаяло, кануло, язык совсем выветрился. Ведь и даже в детстве не знала, папа никогда не говорил, так, порой что-то брякнет, может выругается. А эти песни напевал Клыкастый Олень, и я словно заново училась родному языку у него.
Весело же и красиво…
Клыкастый Олень поселился на ручье в отрогах хребта Хамар-Дабан. Ручей назывался… Кит. Я уже давно не удивляюсь совпадениям в своей жизни. Кит – это в переводе с эвенкийского «место действия».
Клыкастый Олень, Кит…
Неужели все это правда и мне ничего такого не приснилось?
Я увидела Маленького Оленя наконец-то. Прошло уже несколько лет после того нашего похода вчетвером по льду Байкала на коньках к Песчаной Бабе. Как он изменился! Я никогда бы не узнала его. Тогда он был… какой-то хубунок, детеныш нерпы, глазастый, пытливый. Все ловил на лету. Под личиной невозмутимости легко узнавался быстрый энергичный чуткий человек.
Теперь Миша стал другим. Я даже не знаю, тот ли это был Мишка Мальчакитов. Точно ли он… Как в том фильме: а царь-то фальшивый. Только Миша, наоборот, стал более чем настоящим. Весь облик его приобрел черты необыкновенной точности. Словно его отгранил резец скульптора. И прокалили в горниле. Если на него долго смотреть, в глазах темнело. Титановую пластину скрывала повязка. Она ему шла. На висках появились уже серебряные волоски. И в черных больших глазах что-то тоже засеребрилось, неуловимое, похожее на блики. Мэнрэк он сразу понравился, и она мне шепнула, что неспроста пеклась о нем: есть в нем серебро. В моем имени ей тоже чудилось серебро. Что ж, мокрый вечерний снег и вправду можно назвать серебряным.
Киту пришлось вернуться в редакцию, он и так уже истратил весь свой отпуск, помогая Мише. Я хотела на ручей Кит, но егерь воспротивился: слишком будет заметная группа. А так он отвез на моторке по морю Мишку с вещами к устью одной реки и оставил его там, объяснив, как надо подниматься, где свернуть. Миша это сразу схватывал, ему не надо было толковать два раза. Даже чужая тайга была для него родной. К тому же егерь снабдил его картой.
Все-таки Виталий опасался последствий, полагая, что рано или поздно все откроется и его могут привлечь к ответственности как соучастника. Но потомственный таежник не мог отказать попросившемуся под его кров. Да и просто он был достаточно проницательным человеком, чтобы сообразить – эвенк этот невиновен.
И Мишка, нагрузившись вещами, пошел в тайгу один. Ему ничего больше и не надо было. Вещи он переносил частями. Условились, что в случае поимки он никого не выдаст. И он это так пообещал, что егерь как-то враз обмяк, успокоился. Я же говорю, в Маленьком Олене появилась невиданная твердость. Он что-то знал и видел, то, что недоступно другим.
И мне еще предстояло самой коснуться этого заповедного мира предков.
Когда еще Миша был в доме егеря неподалеку от речки Осиновки, текущей среди монументальных тополей, невиданно высоких, с резной окаменевшей какой-то корой, – эти тополя называют реликтовыми, и я их рисовала, – так вот, он увидел, мой рисунок и, покачав головой, сказал, что тополям моим не хватает
Я сделала большие глаза: мол, с какой это стати лесник лезет со своими критическими замечаниями, то же мне искусствовед. Но все же из любопытства спросила, что это такое.
Мишка молчал, разглядывая мой рисунок. Как будто вообще заснул с открытыми глазами. Я снова спросила… Он вздрогнул, оглянулся на меня.
– Э-э, как тебе сказать… Думал, ты знаешь.
– Откуда мне знать? Мой папа не рассказывал, он мог рассказать все о моторах. А мама – о погоде.
– Так ты же мусучи и есть, – вдруг заявил Клыкастый Олень.
– Ой, Миша, не путай меня…
